Взяв ручку, я повертела ее в руке и с сомнением посмотрела на психолога.

– Все, что взбредет в голову?

– Все. Подойдет что угодно, честно. Важны первые мысли. Они будут нести максимальную значимость, чем то, что ты начнешь обдумывать и пытаться корректировать.

Мы снова столкнулись взглядом, и ее глаза словно стали глубже. Каждый раз, когда она смотрела на меня так, у меня было ощущение, что она касается руками моей мертвой души.

– Пиши все. Даже самое сокровенное, самое неважное или очень личное. Неправду или правду. Просто пиши и не останавливайся. Не думай о том, что там написано. И ты можешь со мной этим не делиться.

– Нет?

– Нет, Василиса. Здесь не место суждениям, оставим их на потом. Здесь важен момент выхода эмоций. Позволь им вырваться наружу.

Неуверенно кивнув, я склонилась над столом.

– А если устанет рука?

– Продолжай писать, – улыбнулась она понимающе и посмотрела на часы на своей руке. – Скажи, когда будешь готова.

Снова посмотрев на листок, я поняла, что белый цвет расплывается, увеличивается. А внутри все, наоборот, сжималось.

Что я буду писать? О чем?

Я и правда не понимала задания.

«Я…» – представила мысленно продолжение, но в голове внезапно все стало пусто. Руки затряслись, и в глазах защипало от слез.

Это должно быть просто.

Должно…

Сделав вдох, я кивнула самой себе, затем сказала: «Я готова».

– Хорошо. Давай начнем. Через три секунды.

«Раз», – произнесла мысленно и сжала ручку. «Два». «Три».

– Приступай, – прозвучало над головой и… моя рука дернулась.

Неуверенно я вывела первую букву «Я…» и продолжила, но уже быстро.

«Я не знаю. Я не. Я. Я. Я. Я грязная. Я грязная. Я грязная. Я. Я. Я. Я грязь. Я ничтожество. Я плохая. Я плохая. Я мерзкая. Я виновная. Я недостойная. Я нечистая. Я плохая. Я плохая. Я дрянь. Я. Я. Я. Я. Я жалкая. Я мерзкая. Я грязь. Я плохая…».

Мои глаза размывало от слез. Я сбилась со строчки и писала где попало, полосуя белый лист, марая его своей ущербностью и пропитывая болью.

«…Я устала. Я одинокая. Я устала. Я устала. Я устала. Я больше не хочу».

– Все. Все, Василиса. Ты справилась, – донесся до меня голос психолога.

К этому моменту я скатилась на пол и сидела у столика, обнажая свою боль.

Она забрала ручку из моей руки и, как всегда, осталась сидеть напротив, чтобы позволить осушить себя.

Взяв предложенные салфетки, я стала вытирать слезы, стыдливо пряча нос, откуда тоже капало. Но я осталась на полу, когда закончила, и снова подтянула ноги к груди.

Снова поднялась тошнота от этих переживаний. И все же я осталась на месте.

– Как ты себя чувствуешь?

Я привыкла говорить ей все, что бы там ни было внутри. Она знала это с моих слов. В этот раз я тоже говорила откровенно.

– Сломленной.

– Почему? С чем это связано?

– Так сильно давит в груди, что сложно дышать. Руки и ноги ватные. Будто не могу пошевелиться.

– А чувства?

– Растерянность. Потому что там много всего.

– Что ярче?

– Усталость.

Я посмотрела на листок и кивнула на него.

– Можете посмотреть. Я не против.

Она согласно кивнула в ответ и подтянула его к себе.

Пробежалась по строчкам бегло и опустила.

– Ты хочешь поговорить об этом сейчас или…

Внезапно изнутри поднялся поток, и я вскочила на ноги.

– Плохо?

Я кивнула, и она схватила из плотного пластика урну и протянула мне.

Меня рвало долго. За это время Елизавета Андреевна успела сходить за медсестрой. Принесла полотенце.

– Все в порядке, это нормально. Из-за стресса может быть что угодно.

Я вытирала лицо, стоя у раковины, когда обе женщины стояли недалеко от меня.

– Тошнит впервые? Может, мне попросить врача пересмотреть препараты и назначить что-то от этого?

– Третий день, – ответила я сдавленно, ощущая себя еще более грязной. Но внезапно заметила острый взгляд психолога.

– Третий? – спросила она странным тоном, который я у нее никогда не слышала.

– Да. Чаще всего ранним утром, так как я встаю на рассвете и без будильни… – я оборвала саму себя и остолбенела.

Воздух вырвался из меня со свистом, а глаза заволокло пеленой плотного тумана.

– О… боже… А-а-а… – закричала я, забившись в угол спиной. – Нет! Нет!

– Василиса, – ко мне подошла Елизавета Андреевна. – Успокойся, слышишь? Это может быть…

– Вытащите из меня это. Нет! А-а-а… Уберите. Я не хочу!

В небольшую ванную, где мы находились, ворвалась врач – Тамара Георгиевна с той же медсестрой.

– Я не хочу! Не хочу! – продолжила я умоляюще кричать, только бы они вынули из меня это. Только бы очистили от этой грязи.

Только бы…

Мой мир стал вращаться и медленно тускнеть.

Я сосредоточилась на обеспокоенных глазах моего психолога и продолжила умолять губами.

«Пожалуйста! Вытащите из меня это!»

Елисей

Я с силой захлопнул ноутбук, хотя на самом деле мне хотелось его разбить.

Как только информация о нашем с Василисой разводе слух просочилась в прессу, интернет взорвался.

Почитатели моды быстро объединили два события в одно: уход жены с радаров и развод. Что они еще могли предположить?

Господи, сегодня утром на мою машину вылили ведро краски, когда я подъезжал к офису. Это были женщины, борющиеся за права женщин и против насилия в семье.

В этом меня и обвинили. Для всех, исходя из сплетен интернета, я – дерьмовый муж-тиран, который нанес увечья Василисе. Из-за этого она на лечении (были и те, кто предположил, что она в коме из-за травмы головы, которую я нанес ей в порыве гнева), а я в это время планирую всё у нее отобрать.

Я даже не пытался кого-то переубедить. Об этом попросил и своего адвоката. Я не стану отбиваться от нападок, слухи – это просто слухи. Вся правда в том, что прошел месяц с момента, как я видел свою жену.

Я бы хотел иметь возможность попросить прощения. Возможность попытаться всё исправить. Но у меня нет этой возможности.

Мне плевать, кто и что думает. Отец и вовсе отстранил меня от дел, так как я не способен заниматься бизнесом, и отправил в отпуск. Вот только я не нахожу себе места. Я обиваю пороги Насти – сестры Василисы, офиса ее отца и их дома.

Охрана на их территории чуть не избила меня одним вечером, приняв за бездомного, когда я попытался пробраться на территорию их дома.

Да, произошло что-то страшное. Но я имел право знать. Имел право услышать от нее всё, что бы она ни хотела сказать: обвинить или… да что угодно. Я желал ее гнева, даже боли. Потому что я был здесь и никак не мог ей помочь. Но я хотел помочь. Даже если при этом она бы оставила меня за дверью. Я бы остался там.

Я так и не отдал ее вещи. Не покинул квартиру и не стану этого делать. Там она все еще была со мной. И я планировал затянуть развод насколько мог. После первого слушания, когда я отказался идти на разговор, адвокат дал понять, что они выполнят любые условия, что бы я ни потребовал. Я знал, что это для скоротечности процесса. Но все равно буду продолжать подаваться с ее семьей.

Детектив работал не покладая рук. Но он был в тупике. И начал поиски далеко за пределами города, округа, края. Мне было все равно на деньги, средства. Я хотел к своей жене. Хотел бороться вместе с ней со всем.

Господи, как же я сожалел обо всем, что случилось в тот вечер. За свою агрессию, слова и мысли о ее романе с тем ублюдком. Эти сожаления душили и не давали покоя. Но с ней творилось что-то страшней того, с чем боролся я. Чувство вины против…

Кто бы с ней что ни сделал, я был готов пойти на преступление. Вот только у меня и этот шанс отняли. Молчанием они отняли у меня даже это.

В дверь квартиры кто-то постучал, и я вздрогнул. Мой сон сократился до минимума. И поэтому половину дня я проводил порой в беспамятстве. Терялся в мыслях.