Василиса

Месяц спустя

Войдя в кабинет моего психолога – Елизаветы Андреевны, я сразу же направилась к дивану, на который она, как я знала, предложит мне сесть, и опустила на столик, стоящий между мной и креслом, которое она займет, листок с рисунком.

Даже прикасаться к нему было мерзко. Поэтому я поморщилась от его вида на идеальной стеклянной поверхности и отвернулась к окну.

За окном… было красиво. Забавно видеть красоту, но мысленно представлять, как ее, например, пожирает огонь и от величественных елей и сосен алтайского леса не остается ничего. Лишь обугленные и скорчившиеся палки с острыми пиками, смотрящими в голубое небо.

Это происходит неосознанно. Я просто вижу красоту, а потом «паф» – и ее внезапно нет.

– Здравствуй, Василиса, – женщина поднялась из-за рабочего стола и, взяв свой блокнот, подошла к креслу. Села и провела листочком по столешнице, который заскрежетал и вызвал неприязнь, прежде чем взять его к себе на колени.

Она нравилась мне.

Не лезла в голову слишком глубоко, не заставляла и не делала вид, что она моя подруга или понимает все, что я пережила. Может, и понимает, но не в прямом смысле. Этого ей достаточно, чтобы сопереживать мне, давать понять, что она сожалеет. С ее-то опытом работы в десять лет. За первые пять минут моего нахождения в этом самом кабинете в первый раз она рассказала о себе «все». Все, что я должна была знать. А я молчала.

И все же она вела себя нормально. Однако я задавалась вопросом: видит ли она ту грязь, что покрывает мое тело и нутро? А может быть, делает вид, что не замечает? И того зловонного амбре, что я чувствую от себя постоянно.

У нас было четыре сеанса. Этот – пятый. И лишь в прошлую пятницу я смогла ей рассказать все. Абсолютно все: с момента, как меня ударили по голове, и как я очнулась, смотря на свою сестру. Сеанс длился дольше обычного на сорок минут. Она не торопила. А мне показалось, что я говорила всю ночь, минута в минуту, как и тот ужас, что длился со мной до рассвета.

Когда мы закончили и я смогла дышать, она попросила нарисовать на листочке «страх».

Эта просьба удивила. Я думала, что в норме – попросить изобразить «счастье», «надежду», «смех». Но никак не страх. И что самое парадоксальное – я с трудом справилась с этим заданием.

Прошедший мороз по коже заставил вынырнуть из мыслей. Я повернула к ней голову, поджав ноги и натянув объемную кофту на колени, опустив до самых стоп. Она смотрела на мой рисунок, затем подняла глаза на меня и прищурилась.

– Я могу ошибаться, но это…

– Грязь, – подсказала я ей, на что женщина кивнула и снова посмотрела на листок.

Через пятнадцать секунд он был отложен в сторону.

– Что ж, я должна сказать спасибо.

– За что?

– За то, что ты справилась с этой задачей.

– Разве?

– Неважно, как ты это сделала, что использовала: карандаши или ручку, и насколько это художественно…

– Я не художник. Совсем.

– Мне не нужно это. Здесь, – ее длинный палец указывал на рисунок, – факт того, что ты преодолела барьер.

Я с сомнением вглядывалась в ее лицо и воспринимала слова.

– Крохотный барьер для любого человека, не для тебя. Но он первый. Знаешь, сколько женщин справляются с этим заданием?

Я не задала ответный вопрос «Сколько?», но посмотрела достаточно вопросительно, чтобы она продолжила.

– Тридцать процентов. И эти тридцать процентов, когда-то сломленных, но сильных женщин, сейчас живут дальше.

В груди стянуло, а дыхание участилось. На глазах выступили слезы, и я была готова протестовать, но не стала.

Как она могла такое говорить?

Как могла сравнивать меня с ними? Я не они. Потому что я не сильная.

– Вы не помогаете своей ложью, – прошептала я, втянув шею в горловину кофты, оставив лишь глаза, смотрящие на нее с болью.

– Хорошо, что ложь не мой метод. Давай продолжим? – я слегка кивнула. – Ты не против немного поговорить и ответить на мои вопросы? – Снова движение головой, и она сразу же начала. – Нам нужно обсудить твои эмоции и ощущения, Василиса. Это важно. Когда ты рисовала, какими были твои ощущения?

– Словно… эти куски грязи отваливаются от меня. Хотелось пойти и помыться.

– И ты это сделала?

– Да.

– Это помогало почувствовать себя чище?

– Не особенно. Она проникла под кожу.

– Полагаю, было трудно рисовать?

– Я мылась за эти дни около тридцати раз. Каждый из них – попытка продолжить.

Она кивнула и, не глядя в блокнот, что-то записала.

– Воспоминания были в моменты рисования?

– Да. Постоянно.

Я вытащила руку из длинного рукава и потянулась за водой, которая всегда стоит на тумбочке и столике, где бы я ни села во время очередной встречи.

Отвинтив крышку, я выпила почти половину, потому что боролась с отвращением и слезами.

– Василиса, какое это было время суток?

– Днем. До наступления вечера.

– Ночь ранит?

– Она… делает воспоминания слишком… слишком… – закончила я, не найдя слова.

– Я поняла. Значит, все эти пять дней ты пыталась рисовать? Сразу после нашей встречи?

– Начала на следующий день на рассвете.

– Хорошо. Я рада, что ты со мной откровенна и честна. И я благодарна тебе за это. Во время рисования, что ощущало твое тело?

– Как это?

– Мысли, – она указала на свой висок двумя пальцами, – с ними мы разобрались. А тело? Что оно испытывало?

– Было липким и… чесалось. Словно… – я стала нервно качать ногами под кофтой направо и налево, сжимать колени пальцами и смотреть то в окно, то на стены.

– Все в порядке, помнишь? Здесь ты в безопасности, – сказала она, и я кивнула. – Сосредоточься. Можешь отдохнуть. Походить.

– Нет. Просто… минуту, – я замолчала и опустила голову, делая глубокие вдохи, чтобы успокоиться. – Оно было грязным, – проговорила я наконец, не пошевелившись. – Грязным и только. Болело… – не выдержав, я разрыдалась.

Следующие полчаса мы говорили и говорили. О рисунке, ощущениях и эмоциях, таких как злость и страх. Она называла это «проработкой эмоций». Я бы сказала – пытка.

Но я доверяла Елизавете Андреевне. И проживала каждую секунду в ее профессиональных руках, боясь, что без них и вовсе погибну.

***

– Василиса, у нас осталось полчаса до окончания встречи.

Я киваю, изрядно вымотанная.

Прошел месяц. Мои раны на теле зажили. Но это не значит, что я могу подойти и посмотреть на себя в зеркало. Если честно, я делаю это очень редко. Мне неважно, как я выгляжу. Точнее, мое лицо.

Главным для меня является кофта и штаны. Плотное белье, чтобы ни в коем случае не было видно мои формы. От одной мысли об этом я чувствую тошноту. Впрочем, это тоже становится чем-то нормальным за последние несколько дней, когда я пыталась сделать задание психолога и просыпалась с рассветом.

– Я хочу попробовать одну вещь, и если я увижу в этом прорыв, то мы посвятим этому в следующий раз весь сеанс.

– Ладно, – безразлично двигаю плечом, отвернувшись к окну.

Елизавета Андреевна встает. Куда-то уходит, возможно, взять книгу или еще чего, я не смотрю. Мне это неинтересно. Но когда она возвращается, то я обнаруживаю перед собой листок и ручку.

– Снова рисовать?

– Нет. Ты напишешь письмо.

– Что?

– Письмо на время.

Не понимая ничего, я не задаю вопросы. Я просто жду, когда она продолжит.

– Твои эмоции очень яркие. И я чувствую все, что ты мне говоришь, даже когда молчишь или плачешь. Но есть то, что не покажешь вот так, сидя перед кем-то. Нам нужно вытащить глубинные чувства наружу, Василиса.

– И что я должна делать?

Она с мягкой улыбкой, к которой я все еще не могу привыкнуть, пододвигает листок ближе ко мне и садится прямее.

– Ты напишешь письмо на время. Я засеку десять минут. И как только время начнет отсчет, ты начнешь писать каждое предложение с «Я…». Самые первые мысли. Все, что придет в голову. Самое важное, пойми – не нужно ничего менять, зачеркивать, раздумывать дольше одной секунды. Если ничего не идет на ум, то просто пиши через точку «Я.» и продолжай до тех пор, пока не появится очередная мысль.