— Ваш супруг… — начал Джордан, и голос его дрогнул.

— Мне не интересно, — отрезала я, хмуря брови. Не из злости. Из усталости. Из того, что каждое упоминание его имени причиняет мучительную боль.

— Хорошо, — согласился он, вздыхая. — Ой, кажется, кто-то стучится… Мадам, я вас пока оставлю! Может, кто-то из гостей что-то забыл вчера?

Я снова взяла газету, но взгляд зацепился за заметку на второй странице:

«Скончался барон Элвин. Причина — внезапная остановка сердца. Похороны завтра».

— Мадам! — в дверь ворвалась женщина, бледная, как восковая кукла. В руках — смятый платок, в глазах — паника, выжженная бессонницей. — Я вас умоляю! Помогите!

Она дрожала. Не от холода. От ужаса. От того, что уже готова поверить в чудо, потому что реальность стала слишком тяжёлой.

— Моя дочь… она… заболела… Никак не можем понять, что с ней, — голос срывался, как старая нить. — Я знаю… вы можете… вы — наша последняя надежда… Она всегда была болезненной… А вчера… вчера… Ей стало плохо… Пока мы были у вас на балу…

Я сжала край одеяла.

Не хочу. Не сейчас. Не после того, как чуть не умерла сама.

Но в её глазах — то же, что было в глазах матери мальчика вчера. Та же молитва без слов.

— Хорошо, — прошептала я. — Я посмотрю.

— Мы можем принести её сюда! — задыхаясь, выпалила женщина. — В карете… муж… горничная… Только… только посмотрите!

— Пусть несут! — кивнул Джордан из коридора, и его голос был твёрдым, как камень.

Через минуту я уже стояла у кровати в домашнем платье, волосы заколоты просто, без пафоса.

Мужчина — молодой, но с лицом, изборождённым тревогой, — бережно положил девочку на постель. Она не спала. Она отключилась. Глаза полузакрыты, дыхание поверхностное, кожа — сероватая, как у восковой куклы.

Я опустилась на колени, мысленно шепча: «Покажи мне нить. Покажи…»

И вот она — тонкая, почти прозрачная, мерцающая, как паутинка под луной.

Не порвана. Не истончена. Просто… чуть померкла.

Я провела ладонью над её грудью. Тепло. Живое. Но…

И тут — вспышка.

Не картинка. Не воспоминание.

Ощущение.

Страх. Тёмный коридор. Шаги. Голос горничной:

«Если расскажешь родителям — за тобой придёт чудовище. Оно тебя съест. Ты меня поняла?»

Ребёнок бежит по поместью, зовёт маму. Спотыкается. Лестница. Удар. Темнота.

Я резко отдернула руку, как будто обожглась.

— Она не больна, — произнесла я, голос дрожал, но был твёрд. — Она упала. С лестницы.

— Не может такого быть! — произнесла мать. — Горничная сказала, что она почувствовала себя плохо и легла спать раньше!

— Её напугала горничная. Нужен доктор. Сейчас. Возможно, сотрясение. Возможно, внутреннее кровотечение. Но жизни ничего не угрожает. Это не болезнь.

Мать зарыдала — не от горя, а от облегчения. Отец обнял её, и в его глазах — не благодарность, а стыд. За то, что не защитил.

— Спасибо… — прошептала женщина. — Наш доктор осматривал её… но ничего не нашёл… Простите за беспокойство…

— Пойдём, — сказал муж, и его голос был тихим, как молитва. — Я же говорил, что пора менять доктора!

Когда они ушли, я осталась одна.

Сердце стучало. Не от страха. От понимания.

Я не просто вижу нити. Иногда я чувствую правду, спрятанную в них.

И это — не дар. Это проклятие, которое заставляет видеть всё, что люди прячут.

Я подошла к окну. За стеклом — сад, покрытый инеем. Красиво. Холодно. Пусто.

А в груди — тепло. От броши. От мысли, что кто-то жив благодаря мне.

От воспоминания о руке в перчатке, которая вытерла мои слёзы, вспомнила танец.

И в этот момент я поняла: я не хочу быть одной.

Но я не могу простить.

— Мадам! Мадам! — буквально влетел ко мне молодой мужчина с портретом в руках. — Я слышал, что вы… эта… жрица судьбы… и можете менять судьбы… Вот… Вот я хочу жениться на этой девушке!

Он ткнул в меня портретом, будто я — швея, которой можно заказать любовь, как платье.

— Я люблю её, — исступлённо прошептал он, даже не удосужившись представиться. — Она… она для меня всё…

Я уже собралась ответить, но вдруг почувствовала, что не вправе распоряжаться чужой судьбой. Особенно, если это судьба девушки. А вдруг она, как и я, обижена на него? Вдруг она ненавидит? Вдруг она любит другого? Почему я должна ломать ее судьбу ради чьей-то прихоти?

«Щас как приворожу!» — мелькнуло в голове, горько и устало. Потому что однажды я уже накосячила. Связала свою судьбу с судьбой мужа. И теперь не знаю, что делать.

— Я понимаю ваши чувства, — начала я, — но разве правильно заставлять девушку… эм… любить вас? Это же не её выбор…

Внезапно дверь распахнулась.

На пороге стоял герцог.

Не вошёл. Ворвался — как буря, как пламя, как хозяин, который не терпит чужака у своей добычи.

— Пытаешься заполучить богатую невесту? — произнёс он, голос — низкий, почти рычащий. — Две уже отказали, а теперь решил попробовать с третьей?

Моё сердце дрогнуло. Я внимательно посмотрела на гостя, который тут же побледнел. Так вот оно что. Не любовь. Охота. Жадность.

Гость забегал глазами, сжал портрет — и исчез за дверью так же быстро, как и появился.

Джордан гордо стоял в коридоре. Он всё слышал. Всё знал. Старый дворецкий первым заподозрил неладное. Видимо, он знал этого ушлого проходимца!

— Вы обещали! — вырвалось у меня, и голос дрожал не от страха, а от ярости. — Что вы не будете входить в мою комнату! Никогда! Ни под каким предлогом!

Он сделал шаг ко мне. Ещё один. И вдруг — запах. Миндаль. Фиалка. Пепел.

Тот самый, что цеплялся за кожу, когда я умирала.

— А я не позволю тебе убиваться за кого-то! — его пальцы сжались в кулак, но взгляд — не приказывал. Молил. — Я видел, как ты задыхалась после того, как вернула жизнь мальчику. И что? Теперь ты решила спасать всех? За счёт своей жизни?

— И с каких это пор тебя так волнует моя жизнь? — спросила я, отворачиваясь. Но тело помнило танец. Это влечение, которого быть не должно. Оно тянулось. — Вон отсюда. Я делаю, что хочу.

— Нет! — рявкнул он, и чешуя вспыхнула на скуле, как рана. — Джордан! Никого к ней не пускать! Это мой приказ! Никаких гостей!

— Слушаюсь! — радостно отозвался старик, и дверь закрылась за ним.

Мы остались с мужем наедине.

Тишина. Только наше дыхание. Его — горячее, с перебоями. Моё — поверхностное, будто я снова боюсь вдохнуть.

— Вы мне не указ! — выдохнула я, схватив со стола свадебный каталог — тот самый, что Леонора листала над моей кроватью. — Если я хочу помогать людям, я буду им помогать! Точка!

Я бросила каталог ему под ноги. Как вызов. Как напоминание.

— Можете и дальше выбирать со своей Леонорой свадебные платья! — Голос дрогнул, но я не дала ему сломаться. — В вас совершенно нет ни тепла, ни сердца! Вы просто чудовище, которое пытается делать вид, что оно человек! В этом вся ваша драконья натура!

Он не ответил сразу.

Поднял каталог. Медленно. Почти бережно. А потом бросил его в огонь. Пламя вспыхнуло, пожирая бумагу.

Он шагнул ко мне. Так близко, что я почувствовала пульсацию знака на шее.

— Да, может быть, я и чудовище, — прошептал он, и в этом шёпоте — не оправдание, а признание. — Но с чего ты решила, что у чудовища нет чувств?

Его пальцы коснулись моей шеи. Мягко. Сладко. Осторожно. И каждое его прикосновение вызвало внутри ответ. Я подняла руку и положила ее поверх знака, словно прикрывая его.

— Почему ты думаешь, что мне было плевать? — Его дыхание обожгло мне висок. — Я пришёл… попросить прощения.

Я подняла глаза. Хотела сказать «поздно». Хотела ударить. Оттолкнуть. Близость его тела была невыносимой.