Я посмотрела на окошечко, а потом вздохнула.

— Ну хоть отвернитесь, — пробормотала я, раздражаясь еще больше. — Я не знаю, что видели вы. Мне плевать. А мне вот, например, неловко переодеваться перед посторонним мужчиной!

Я увидела движение головы. Он медленно покачал ею: «Нет!».

— Хорошо, ладно! — дернулась я, швыряя рубашку на пол. — Буду спать одетой! Вы не хотите отворачиваться. А я не хочу перед вами обнажаться!

Он не отвернулся. Но когда я швырнула рубашку на пол, его пальцы чуть дрогнули — будто хотел поднять, но передумал. Или не имел права. В этом движении была не наглость. Было… сдержанное сочувствие.

Я направилась к кровати и легла, слыша, как скрипнуло кресло под его весом.

Глупости! Зря я на это согласилась! Теперь я даже в туалет сходить одна не могу…

— А я могу сходить в уборную без свидетелей? — спросила я, чувствуя, как внутри нарастает злость. Теперь меня еще и контролируют!

И снова отрицательное движение головы. В полумраке маска, на которую падал лунный свет, казалась зловещим оскалом неведомой твари, от которой даже красной книгой не отобьешься.

Я вздохнула и накрылась одеялом, сердито заворачиваясь в него, словно хотя бы так я могу побыть одна.

Всё! Завтра же я устраиваю скандал! Я не хочу, чтобы со мной в туалет за ручку ходил огромный, страшный и совершенно бесполезный мужик.

«Зато пафоса сколько! — усмехнулась я. — Нанял мне телохранителя! Позаботился! Гляди, ты не замечаешь моей заботы, а теперь точно заметишь! Гляди, какая ты ценная! Тьфу!»

Усталость боролась со злостью, но потом отвоевала свое. Я стала засыпать. Хотя засыпать при мысли о том, что на тебя смотрит мужик, причем совершенно посторонний, было не так просто!

Но я справилась с задачей, накрывшись одеялом с головой.

Не знаю, сколько я проспала, как вдруг услышала легкое потрескивание. Словно где-то неподалеку коротило два провода. Сначала я думала, что мне это снится. Но прислушавшись, я поняла, что нет. Звук реален.

Я резко оторвала голову от подушки, насторожившись. И тут я увидела его. Телохранителя. Он стоял возле окна так, что его силуэт едва был различим на фоне штор.

Лунный свет лишь немного высвечивал его, и я увидела, как он поднял руку и прижал указательный палец к оскалу маски, словно пытаясь сказать: «Тише!». А потом опустил палец вниз, словно показывая под кровать.

Я нервно сглотнула. По коже пробежали мурашки.

Лунный свет резал комнату на две половины — мою и его. Он стоял у окна, как тень, вырезанная из самой ночи. Рука медленно скользнула к голенищу. Нож вышел без звука — будто родился из тьмы.

И тогда я поняла: он не следит за мной.

Он охотится.

За тем, кто осмелился прийти посреди ночи.

Всё началось с того, что дверь на балкончик не скрипнула.

Она просто бесшумно распахнулась, будто её открыли изнутри.

А потом в комнату влились тени — чёрные, бесшумные, как дым, вырвавшийся из треснувшей печати. У них в руках не было мечей. Была магия — густая, пульсирующая, как яд в жилах. Она мерцала между пальцев, обвивала запястья, искрила в воздухе, оставляя за собой запах горелой кожи и озона.

Я даже не успела вскрикнуть от удивления или ужаса.

Телохранитель взорвался.

Один миг он стоял, а в следующий — уже был у первого убийцы, перехватив его запястье, вывернув, и резанул ножом по горлу так чисто, что кровь хлынула только через секунду — тихим, тёплым фонтаном, забрызгав пол и край моей кровати.

Второго он тут же пронзил в грудь. Не глядя, не оборачиваясь, словно точно знал, где бьётся чужое сердце. Тот даже не пикнул, не ожидая от судьбы такого подвоха. Просто обмяк, как марионетка, у которой оборвали нитки.

Я скатилась с кровати и нырнула под неё, прижавшись спиной к холодному паркету. Сердце колотилось где-то в горле, будто пыталось вырваться наружу и убежать без меня. Я сглатывала, пытаясь вернуть его на место.

Надо мной вспыхнуло заклинание — ярко, бело, ослепительно. Оно ударило в стену, и штукатурка посыпалась, как снег. Затем — треск, будто кто-то ломал кости, и вспышка, от которой даже под кроватью стало светло, как днём.

Я видела сапоги. Чёрные, в крови. Потом ещё одни — уже без хозяина, болтающиеся в воздухе, когда телохранитель поднял убийцу за капюшон и впечатал его головой в стену. Хруст — короткий, влажный, окончательный. Ноги дёрнулись раз, другой… и повисли. Тело сползло по стене, оставляя за собой мокрый след.

И тут — новое заклинание. Оно ударило телохранителя прямо в руку. Я услышала, как нож звякнул об пол, и увидела, как перчатка задымилась, а кожа под ней покраснела, словно её опалили раскалённым железом.

Он не вскрикнул. Не застонал. Только втянул воздух сквозь зубы — резко, глубоко, как раненый зверь, который знает: если дашь слабину — тебя съедят.

Я чуть не выдала себя. Рот уже раскрылся, но я зажала его ладонью, впиваясь ногтями в щёку. «Не дыши. Не шевелись. Не смотри», — приказывала себе, но глаза не слушались. Они цеплялись за каждое его движение — за то, как он схватил третьего за горло, как повернул ему голову, как тот рухнул без единого звука.

Потом — тишина.

Страшная, густая, пропитанная запахом крови и гари.

И в этой тишине — глухой стон. Не крик. Не рык. Просто боль, вырвавшаяся вопреки воле.

Я выползла из-под кровати на четвереньках, дрожа всем телом. В комнате лежали трупы. Один — лицом вниз, другой — у стены, третий — у самого камина, с перекошенным ртом и остекленевшими глазами. Остальные возле окна. Ровно там, где их настигла смерть. Даже на стекле были кровавые брызги.

А посреди всего этого — он.

Стоял, сгорбившись, одной рукой сжимая плечо, другой — упираясь в спинку кресла. Его могучее тело дрожало, будто внутри него бушевал ураган. Кровь сочилась из-под перчатки, стекала по предплечью и капала на пол — тяжело, медленно, как часы, отсчитывающие последние секунды.

— Вы… вы сильно ранены? — прошептала я, и голос дрогнул, как струна перед обрывом.

Он не ответил. Только взглянул — или, вернее, повернул маску в мою сторону. И в этом движении было столько боли и упрямства, что мне стало душно.

Я бросилась к нему, забыв всё: и то, что он чужой, и то, что он молчит, и то, что он сидел в этом кресле, как хозяин, а не слуга. Что меня раздражало неимоверно.

— Сядьте! — приказала я, хотя в голосе не было власти, только мольба.

Я усадила его в кресло сама, отодвинув его руку от плеча, но он снова прикрыл рану рукой в перчатке.

— Дайте посмотреть! — выдохнула я, и пальцы дрожали так, что казались чужими. — Вы же не можете молчать! Вы же человек!

Он не сопротивлялся. Только сидел напряжённый, как тетива, и дышал — тяжело, с перебоями, будто каждый вдох давался ему ценой новой раны.

А я впервые забыла, что злюсь.

Забыла, что он — лишь тень, нанятая мужем.

Забыла, что должна ненавидеть всё, что исходит от Диона.

Потому что передо мной был не телохранитель.

Был человек, который только что встал между мной и смертью — и принял удар на себя.

И в этот момент мне стало страшно не за себя.

А за него.

— Я прошу вас, - прошептала я. — Я посмотрю… У меня тут есть, если эта тварь еще не лазила в моем ящике, лекарства. Много… Думаю, там есть что-то, что может помочь… Пожалуйста…

Мне удалось немного приподнять его руку, и я увидела осколок камня.

Осколок торчал из плеча — чёрный, как уголь после погребального костра. По краям ползли руны, мерцающие тёмно-красным, будто кровь под кожей. От него шёл дым — не серый, а чёрный, как дыхание проклятия.