Вот что он должен сделать, чтобы я смогла его простить? Что? Я не знала. И от

этой мысли мне стало совсем невыносимо.

Осторожно, словно это святыня, я положила ножницы обратно на алтарь.

Они тихо звякнули, как будто вздохнули с облегчением.

— Ну и что теперь? — прошептала я, глядя на сплетение. — Что мне с тобой делать?

Ветер прошёл сквозь руины, шевельнул пепел у моих ног.

Никто не ответил.

Только нить пульсировала в моей ладони — тёплая, живая, предательски родная. Я дёрнула их. Изо всех сил. Но они были прочными. Ну же! Давай! Отпусти меня! Я тебе не нужна, слышишь? Не нужна!

Я потянула свою нить — и тут же в груди вспыхнула боль, будто кто-то сжал сердце в кулаке.

Из горла вырвался стон.

— Отпусти! — прошептала я, обращаясь к его нити, как к живому врагу. — Я не хочу тебя!

Но нить обвила мою плотнее.

И в этот момент я словно почувствовала его дыхание на моей шее. Его руки на моих плечах. Его голос в ухе: «Ты не уйдёшь».

Через полчаса я устала и вымоталась. Пальцы и сгибы пальцев горели от того, как сильно я дёргала нити.

— За что? — прошептала я, хныча от бессилия. — Зачем всё так?

Но упрямая нить Диона не пускала мою.

— А если я не хочу с тобой быть? Если не хочу? Что тогда? — сглотнула я, снова пытаясь выдернуть свою нить. — Я же тебе не нужна! Отпусти! Прошу тебя! Это ошибка! Случайность!

Я заплакала. Горько. Пряча лицо в руках. Это больно! Как же это больно. Я злилась и плакала, понимая, что ничего не могу сделать! Он не отпускает. А я хочу уйти! Уйти навсегда! То, что происходит сейчас, причиняет мне страшную боль.

Я вспомнила бал, вспомнила страстный танец. Вспомнила желание, которое сжалось внизу живота, и боль обиды.

Никогда…

Я повторяла это слово, словно молитву.

Никогда….

Я снова схватилась за свою нить, идущую из самой глубины груди — тонкую, пульсирующую, как живая жилка света, — и в тот же миг реальность рванула меня обратно.

Холод простыней. Запах лаванды и угля. Тяжесть век. И чужая рука на моей голове.

Черная перчатка. Жёсткая, но не грубая. Дрожащая. Не от страха — от напряжения, будто он сдерживал внутри бурю. Оскал маски — безглазый, безротый, бездушный — смотрел на меня, но я чувствовала его взгляд. Он был горячим. Пронзительным. Как будто видел не только моё лицо, но и всё, что я скрывала: боль, стыд, страх и эту проклятую надежду, которая не умирала, даже когда я приказывала ей исчезнуть.

— Что случилось? — прошептала я, голос сорвался, как нить, растянутая до предела.

Он не ответил. Не мог. Но его пальцы — те самые, что убивали без звука — медленно развернули мою ладонь и начертали:

«Т…ы… н…е…д…ы…ш…а…л…а».

— А, это просто… магия такая, — выдавила я, и мне стало стыдно. Ужасно стыдно. — Редкая… Всё в порядке. Со мной всё хорошо…

Но «всё хорошо» — ложь. Потому что внутри всё дрожало. От того, что он испугался. За меня. Не за герцогиню. Не за Истинную. За меня — женщину, которая не может спать без кошмаров, которая прячет слёзы в подушку, которая боится, что каждый вздох может стать последним.

Его рука сжала мою — не как страж, не как обязанность. Как мужчина, который только что потерял и вновь нашёл. Пальцы впились в мою плоть, будто проверяя: живая ли? Теплая ли? Настоящая ли?

И от этого прикосновения, от этого молчаливого отчаяния внутри меня что-то завязалось. Не в сердце. Ниже. Глубже. В том месте, где давно не шевелилось ничего, кроме боли. Теперь там — узел. Горячий. Тянущий. Опасный.

— Иди, отдыхай, — мягко прошептала я, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Ты же… устал.

«Н…е…т…» — написал он, и каждая буква легла на кожу, как поцелуй сквозь ткань. Я чувствовала, как под кожей бьётся его пульс — не спокойный, не ровный, а тревожный, почти болезненный.

Мурашки побежали по руке, потом — по спине, по шее, по животу. Я задержала дыхание. Потому что поняла: я не хочу, чтобы он ушёл.

— Он испугался, — прошептала я себе, и в этом осознании была горечь, и сладость, и страх. — Испугался за меня…

Но его палец снова скользнул по моей коже — медленно, бережно, будто не буквы выводил, а выжигал клятву прямо в плоть:

«Я не дам тебе уйти».

Я опустила взгляд. В горле застрял ком — не от страха, нет. От чего-то хрупкого, почти забытого. От того, что меня увидели.

Не как жрицу Судьбы. Не как Истинную, чья нить — золотая цепь для дракона. Не как помеху, которую можно убрать, пока она ещё дышит.

А как женщину.

Ту, что дрожит от усталости, плачет в темноте, путает слова от боли и всё равно тянется к чужой нити, даже когда её собственная может порваться в любой момент.

Из-за двери донёсся глухой стук — шаги. Медленные, уверенные.

Слуга?

Я вздрогнула.

Не от звука. От внезапной мысли: а если это он — герцог? Что, если это мой муж?

И в ту же секунду телохранитель встал.

Без слов. Без поворота головы. Просто — встал.

Заслонил меня собой, как щитом. Его плечи напряглись под чёрной тканью, рука метнулась к поясу — туда, где под плащом прятался нож. Он не обернулся. Не стал вслушиваться, взвешивать, решать.

Он просто стал между мной и миром.

Между мной и тем, кто осмелился приблизиться.

Я смотрела на его спину — широкую, напряжённую, готовую принять любой удар — и чувствовала, как где-то внизу живота что-то приятно сжимается. И тут же стыд. Как пощёчина: «Ты же замужем!».

Неужели я готова изменить мужу?

Нет.

Я не такая, как он. Я не стану за его спиной крутить романы. Во мне ещё есть гордость.

Шаги в коридоре стихли, а телохранитель вернулся на место. И я тоже улеглась, не зная, что со мной творится. Щёки горели от мысли, что моё тело хочет его. Хочет… Но я не должна допускать и мысли об этом.

«Об этом никто никогда не узнает!» — поклялась я, решив для себя.

Утро разбудило меня не пением птиц и не солнечным светом, а позвякиванием фарфора и приглушённым кашлем Джордана — таким, будто он боялся нарушить хрупкую тишину, оставшуюся после прошлой ночи.

— Мадам! Доброе утро! — прошептал он, расправляя газету с таким трепетом, будто держал в руках священный свиток. — О вас написали!

Я села, прижимая одеяло к груди. Вчерашний день ещё жил во мне: танцы, взгляды, нить, вырванная из лап смерти, и этот страшный, сладкий привкус удушья, когда я сама почти ушла за ребёнком.

Газета была старомодной, с витиеватым шрифтом, с фотографиями. Но вместо фотографии бала был рисунок.

«Герцогиня Мирабель при помощи уникального дара вернула жизнь наследнику Лочестеров…»

В конце — благодарность. Не формальная. Искренняя. От графа и графини. Слова, которые, казалось, были вырезаны не пером, а сердцем.

— И вот, вам подарок от семьи Лочестер, — улыбнулся Джордан, доставая из-за спины маленькую бархатную шкатулку. Он открыл её, и внутри лежала брошь — не просто украшение, а фамильный шифр: золотой орёл с глазами из чёрного опала, обвитый нитью, выложенной рубинами. — Это — символ вечной связи. Такие дарят только тем, кого считают своими. Не по крови. По духу.

Я провела пальцем по холодному металлу. Он пульсировал — не магией, а памятью. Я чувствовала, как сквозь него проходят поколения, как каждая женщина, носившая эту брошь, молилась за своих детей.

— Передайте им… что я очень благодарна, — прошептала я, сжимая шкатулку. — И… скажите, что я рада, что их сын жив.

Пауза. Сердце забилось быстрее.

— А где мой телохранитель?

— Он отсыпается, — мягко ответил Джордан, и в его глазах мелькнула усталость. — Ещё бы! Всю ночь дежурил. Убил четверых. Рана едва затянулась. Ему тоже нужно отдохнуть…

— Да, — кивнула я, отводя взгляд. В горле ком. Он спас меня. А я даже не знаю, как его зовут.