Мы уже давно перешли в режим военного положения. Каждое утро нанятая элитная охранная фирма прочёсывала офис — от вентиляции до сортировочных коробок. На входе теперь стояли бывшие спецназовцы — широкоплечие, молчаливые, с выражением лиц, которое убивало любые попытки пошутить.

Несмотря на это, некоторые сотрудники боялись показываться в здании, и нам пришлось срочно организовать удалённый режим.

Но и это было не всё.

Ребята тихонько сбросились и купили мне бронежилет — не рекламную игрушку, а настоящий, тяжёлый, пропитанный запахом армейской ткани.

А Гонсалес пошёл ещё дальше…

Он протянул мне в ладонь холодный, матовый на ощупь предмет и негромко сказал:

— Возьми. Пригодится.

Естественно посмотрел вниз — на столе лежал шлем. Тяжёлый, плотный, будто вобравший в себя запах машинного масла и прохладного металла.

— Шлем? — переспросил, не понимая.

— Да, — кивнул он, проводя пальцем по своей лбу. — Будь я на месте Китая, то целился не куда-то в бок. Я бы бил сразу в точку.

Он слегка улыбнулся, но в этой улыбке слышался сухой хруст тревоги.

— Это противоударный, пулестойкий шлем. Класс NIJ IIIA — держит 9 мм и даже.44 Magnum. Но вот винтовку, увы, не остановит…

Слово «винтовка» прозвучало так, будто воздух в комнате стал плотнее. Я машинально поднял шлем — он тянул руку вниз, тяжёлый, как неуместная мысль.

Носить его, конечно же, не собирался. А аккуратно поставил его обратно. Пах он странно: смесью резины, тёплого пластика и чего-то, напоминающего порох.

— Я публичная фигура. Китай не станет настолько безрассудным, — сказал ему, стараясь, чтобы голос звучал спокойно.

Но внутри меня скреблось другое знание: рядом со мной постоянно шли телохранители, а машины давно были заменены на бронированные. Всё же проводил черту — шлем пока надевать не собирался.

И всё-таки решение было принято.

— Мы не оставляем наши позиции в Китае, — произнёс тихо, словно ставя печать.

В переводе это означало лишь одно: их ультиматум мы собирались проигнорировать.

Неделя отсрочки истекла. Наступил понедельник.

Едва рассвело, как Китай включил в действие свои заранее объявленные «чрезвычайные меры» — но их масштаб оказался таким, что у многих на мгновение перехватило дыхание.

Новости обрушились, как град по железной крыше:

— Гонконгские брокеры поднимают планку заемного плеча с 20% до 50%

— Объёмы секьюритизации стремительно падают — стоимость шортов взлетела

— Все иностранные инвесторы обязаны раскрыть позиции

Те, кто не имел прямого доступа к внутренним биржам Китая, обычно заходили через Гонконг. Но за одну ночь там всё перевернули с ног на голову.

Финансовые улицы старого города будто наполнились густым запахом озона — запахом сломанной стабильности.

Раньше Китай вмешивался в свой внутренний рынок, и это считалось делом, которое касается лишь местных. Но сейчас удар пришёлся по всем — по миру, по иностранным фондам, по репутации самого Гонконга, который долгие годы жил образом «тихой гавани».

И это было только вступление.

— Госуправление валютного контроля Китая ужесточает проверки зарубежных переводов

Официально — «временные технические трудности». А по сути — замок на двери. Холодный, тяжёлый, навесной.

— То, что ты заработал в Китае, теперь не покинет Китай без их разрешения.

Поскольку инвесторы уже обязаны были раскрыть каждую свою ставку, Пекину теперь было прекрасно видно, кто играет против китайского рынка.

И, разумеется, никому не позволили бы вывести капитал. Деньги, которые ты вроде бы «заработал», превращались в цифры, нарисованные мелом на асфальте перед тем, как пойдёт дождь.

Эффект не заставил себя ждать — словно кто-то дёрнул общий рубильник:

— Глобальные фонды начинают массовый выход с китайского рынка.

Доходность? Какая разница, если вывести её всё равно невозможно.

Хедж–фонды начали закрываться, спешно и нервно, словно пытаясь успеть захлопнуть дверь до того, как дунет сквозняк беды.

Китайское правительство ответило мгновенно, как человек, который заранее держал в рукаве заготовленную карту:

— Первый транш государственных стабилизационных фондов — 350 млрд юаней

Рынок дрогнул. Воздух в торговых залах стал плотным, горячим и пахнущим резиной новых кабелей, которые не успевали остывать от перегрева.

И было ясно: это только начало большого сражения.

Толчок пришёл сверху — глухо, властно, как удар массивного молота по железной плите. Государственные банки, инвестиционные фонды, пенсионные резервы — все эти огромные, пахнущие бумагой, металлом и чиновничьей краской механизмы вдруг разом двинулись вперёд, ринулись скупать активы по приказу правительства. Казалось, что сама земля под ногами гудит от тяжёлых потоков денег, словно где-то глубоко под городом включили гигантскую турбину.

И китайские власти, будто смакуя эффект, раз за разом подчёркивали слово «первый» — первый этап, первая волна, первый шаг. Намек был настолько прозрачным, что от него веяло ледяным ветром: дальше будет ещё, много, и куда жёстче.

Рынок отреагировал так, будто его ударили током. Шанхайский индекс, который ещё недавно едва держался у отметки 2800, взвился к 3200, словно его подхватил вихрь, пропитанный горячим запахом перегретого воздуха и тревоги. Через пару дней он уже жадно тянулся к 3500 — как будто хотел ухватиться за любую надежду, лишь бы не рухнуть.

А те, кто ставил на падение, смотрели на это с мучительным стоном — будто им под ногти загоняли тонкие холодные иглы.

— Ну здравствуй, маржин-колл! — посмеивались брокеры, но смех этот звучал дребезжаще, нервно, как сорвавшаяся струна.

Счетам инвесторов становилось тесно от красных цифр — они словно истекали кровью, капля за каплей. И надо было решать: выйти сейчас, зафиксировав боль, или стоять, упрямо цепляясь за надежду, как обезьяна за ветку в шторм.

Но чем громче гремели эти экстренные меры, тем сильнее в людях зрела мысль: если дом действительно крепкий, не будут же хозяева носиться вокруг него с молотками, крича на всю округу. Запах паники чувствовался даже через экраны мониторов — терпкий, металлический.

И всё же ожидание обвала и попытка заработать на этом — не одно и то же. Инвесторы метались, нервно постукивая пальцами по столам, оставляя на дереве едва слышный ритм тревоги.

— Когда выходить?

— А вообще выйдём ли? Они же буквально заявляют, что не дадут проводить сделки.

— И сколько мы выдержим, если они поднимут маржу ещё?

— Да рухнет этот дом, конечно рухнет… но когда?

С каждым днём затраты на удержание позиций росли, как снег на крыше перед обвалом. И чем дольше ждали — тем дороже обходилось это упрямство.

Разговоры распадались, мнения сталкивались, как волны о волнорез, но все взгляды неизменно тянулись к единственной фигуре.

К Сергею Платонову.

Экран вспыхнул заголовками:

— Эксклюзив! Сергей Платонов: «Предвидел жёсткую реакцию Китая!»

И в видео он спокойно, почти лениво, как человек, уже заранее собравший пазл, объяснял: да, Китай может пойти дальше — поднять стоимость сделок для иностранцев, усложнить им каждый шаг.

Толпа взорвалась радостными возгласами. Если он предсказал всё до деталей — значит, знает и развязку! Значит, есть путь, выход, спасение!

Но видео внезапно обрывалось, будто кто-то ножницами срезал самое ценное место.

— Они что, серьёзно? Сейчас взяли и выключили? — раздавались возмущённые крики.

В этот момент картинка сменилась. Студия. Строгий свет. И за столом — сам Сергей Платонов, спокойно сидящий, словно перед бурей дышит ровнее, чем все вокруг.

Это было его первое за долгое время живое выступление.

И едва он успел устроиться, как на него со всех сторон посыпались вопросы, словно град — резкий, ледяной, обидный. Особенно старался китайско-американский профессор экономики: тон у него был, как у человека, который заранее выбрал виноватого.