— И ведь продавать они теперь не смогут. Их заперли в длинных позициях, как в железной клетке.

И эта мера была абсурдной, но куда важнее было другое.

Госзаявление, набранное сухими официальными строками, сверкало одной фразой, как предупредительным ножом в ночи:

«Правительство Китая решительно пресечёт любые попытки внешнего вмешательства. Любое стремление дестабилизировать нашу экономику обречено на провал…»

«Внешнее вмешательство» — вот оно. Этот удар был направлен лично в мою сторону. Без намёков, без дипломатии.

Сообщение читалось легко, как текст, написанный ярко-красной краской:

«Мы богаты. Мы не связаны выборами, партиями, общественным мнением. Мы будем заливать трещины деньгами столько, сколько потребуется.»

И это не была пустая бравада.

Китай мог себе это позволить — самый большой в мире резерв иностранной валюты, плюс власть, не ограниченная демократическими процессами.

Иными словами, их ответ был примерно таким:

«Попробуй только. Мы готовы.»

А на Уолл-стрит…

То, что накрыло WSB, не было просто волнением — это была горячечная, дикая лихорадка, словно кто-то расплескал бензин на раскалённый асфальт и чиркнул спичкой.

В комментариях неслись крики, едкие шутки, бессильные стоны игроков, которые уже слишком глубоко залезли в пропасть ставок:

— Китай говорит: «Шортить запрещено!» — Ага, — огрызается Шон, — у них это называется регуляцией, а у меня — пророчеством.

— Забудьте DD, забудьте аналитику, это уже территория богов.

— Надо усредняться, пока Китай упирается… Я уже спустил пенсию родителей и сбережения тёщи. У кого есть идеи, как ещё достать денег?

— Продал последнюю почку, хирург сказал, что больше отрезать нечего. Почему, чёрт возьми, в этом теле так мало органов?

Целая армия одержимых фанатиков уже вгрызлась в рынок всеми своими накоплениями, как будто пыталась выстроить плотину из собственных жизней. Они тряслись от желания вложить ещё, открыть новые позиции, найти новые деньги, выжать последние капли надежды.

А в это время на Уолл-стрит, в прохладных комнатах с запахом кофе и металла серверных стой, лица аналитиков и сотрудников хедж-фондов стремительно серели. В воздухе стоял глухой гул напряжения.

— Это совпадение… верно?

— Слишком точное, чтобы быть случайностью…

— Как он вообще такое просчитал? Что это за алгоритм чудовищный?

— Без утечки данных такая точность невозможна.

— Да даже гений анализа не смог бы заранее угадать ВОТ ТАКОЕ вмешательство правительства — да ещё беспрецедентное.

Но всё же…

«Этого мало», — думали они, следя за изменениями рынка так, словно слушали удары сердца через фонендоскоп.

Двух сбывшихся прогнозов было недостаточно. Они ждали третьего. Третьего удара молнии. Третьего доказательства.

Тем временем в Китае внутри миллионов мелких инвесторов нарастало тягучее беспокойство, похожее на дым от жгущегося пластика.

— Я только что закупился… может, снова выйти?

— Он ведь ничего не отменил. Он просто предсказал. Что паниковать-то?

— Разве Шон не говорил, что даже эта мера не спасёт, что пузырь всё равно лопнет?

— Да это случайность. Сломанные часы дважды в день показывают правильное время.

Снаружи их уверенность выглядела громкой. Но в словах слышался дрожащий, едва уловимый страх. Он ссыпался из строк, как песок из потрескавшегося мешка.

Те, кто уже было собирался вернуться на рынок, полагаясь на железную руку государства, вдруг начали тормозить, отступать, снимать деньги тихо, почти стыдливо.

И всё же больше всех металась в панике не улица и не WSB.

Сильнейший удар пришёлся по командному центру Китая — той особой группе, где за длинным столом сидели люди из Минфина, Комиссии по ценным бумагам и Центробанка. Там пахло бумагой, кондиционером, утренним чаем и страхом.

«Шанхайский индекс на отметке 3 192. Продолжает падать.»

В комнате наступила такая тишина, будто кто-то выключил кислород. Каждый взгляд был прикован к экрану, гудящему в углу, как нервный орган.

Ещё недавно СМИ Китая из каждого утюга повторяли агитационные лозунги, как будто растягивали яркие плакаты на ветру:

— Инвестировать в акции — значит поддерживать родину.

— Лучший путь к богатству для обычного человека.

— Китайский рынок недооценён! 4 000 — лишь начало, Шанхайский индекс доберётся до 10 000!

И ведь работало.

За каких-то пять месяцев в стране открыли 30 миллионов новых брокерских счетов, а индекс в июне вспорхнул до 5 166 — как воздушный змей, тянущийся к солнцу.

Но затем, после регулирования маржинальной торговли, он осел до 4 428. А после Делфийского доклада рухнул в район 3 600 — тяжёлым камнем, сорвавшимся со скалы.

Теперь же ходили шёпоты, что дно может оказаться у отметки 2 500.

А если это случится?

Это будет катастрофа. Не образная — настоящая, социальная, экономическая, политическая.

Люди, которые поверили государству и вложили свои сбережения не в дома, а в биржу, увидят, как их жизнь уменьшается вдвое одним щелчком графика.

Власть, пообещавшая «золотой век фондового рынка», не могла позволить себе предать это обещание.

И потому они сыграли первым козырем — ввели запрет на продажу крупными акционерами, надеясь подтянуть индекс хотя бы к 3 800…

Но тут грянул Шон.

После его трансляции индекс не вырос — он провалился ещё ниже.

Шон не только точно предсказал шаг правительства — он ещё и заявил тихим, спокойным голосом: «Даже так пузырь лопнет».

Его первое предсказание уже сбылось. Страх, что остальные тоже окажутся правдой, сжал рынок ледяной рукой.

— Как он мог это угадать?..

— Была утечка! По-другому быть не может!

— Но… даже мы неделю назад ещё не знали, будем ли вводить эту меру…

— Это монтаж! Он снял это вчера, а теперь делает вид, что это было записано заранее!

— Зачем? Какой в этом смысл?

— Психологическая атака! Американцы ненавидят, когда у нас всё идёт хорошо!

Глава кризисного штаба ударил кулаком по столу — звук хлестнул по комнате как выстрел.

Его голос был хриплым от гнева:

— Этот чёртов иностранец!

Никто уже не мог позволить себе роскошь тратить силы на бессмысленные эмоции — воздух в зале был натянут, словно перегретая струна. Главная задача висела над всеми тяжёлым давлением, будто влажный туман перед грозой: поднять рынок. Во что бы то ни стало.

До конца месяца индекс Шанхая должен был вернуться в район 4 000 пунктов. Этого требовали не просто цифры — этого требовало выживание. В большом конференц-зале тихо потрескивали потолочные лампы, отдаваясь сухим эхом в хрустальной тишине, и чиновники переглядывались, чувствуя, как пот медленно скатывается под воротниками рубашек.

И вот, будто сорвав плотину, посыпались новые меры.

— Китай приостанавливает IPO! Все новые размещения заморожены!

— Ужесточение правил срочного рынка — торговля фьючерсами под давлением жёстких ограничений!

Так они выкладывали на стол новую карту за картой.

Запрет на новые IPO должен был перекрыть привычные пути бегства — чтобы никто не мог продать старые бумаги ради блестящих новинок. Пускай деньги остаются там, где власти считают нужным. Пускай цены растут хотя бы от того, что выйти из позиции негде. Запах перегретого металла и озона, пахнущий тревогой от включённых систем наблюдения, будто висел над этим решением.

А чтобы выбить из рук спекулянтов их любимое оружие, они ударили по индексным фьючерсам — лишая рынок естественного механизма страховки, словно выдёргивая предохранитель из винтовки. Инструменты, которыми обычно хеджировались профессионалы, теперь становились бесполезными. Они перекрывали давление на продажу, будто заколачивали доской последние окна в шатающемся доме.

Но стоило им выдохнуть, как мир снова вспыхнул известием: