– Ты на меня ужас наводишь, – прямо сообщила я ей.

Отсмеявшись и вернув лицу привычное ехидное выражение, Би ответила:

– Это пройдет.

Она оказалась права. И насчет того, что это пройдет, и насчет своей способности выделять тех, кто презирает то же, что и она. Нашу дружбу укрепили посиделки в барах после работы, когда за кальмарами в кляре и коктейлями мы глумились над Барри и девизом «Своего круга». Обоюдное отвращение к накладным ресницам и теням для век сблизило нас еще сильнее. Я узнала, что Би – дитя докучливой, но любящей пары из Гайаны. Меня поражало, что ей не приходилось добиваться уважения окружающих – она попросту принимала его как данность, поскольку противостоять ей не мог никто. Я слегка завидовала Би – в хорошем смысле, вдохновляясь ее примером.

Когда я думаю о дружбе, мерилом для меня служат наши отношения с Би. Поэтому, когда она, перемыв посуду, поднимается ко мне и тихо зовет меня по имени, я в ответ приподнимаю краешек одеяла и позволяю Би забраться ко мне в постель – нашей дружбе все нипочем.

День девятый.

Нейт и Би подпирают стену у меня в спальне, наблюдая, как я разглядываю потолок, и тут в комнату заходит Глория. Она здоровается с Нейтом – ударяется с ним кулаками и говорит: «Че как?», а Нейт с болью в голосе отвечает: «Никогда больше так не делай».

– Спустя все эти годы ты так и не свыкся с тем, что я своя в доску, Нейт.

Нейт вздыхает.

– Гло. Ты не «своя в доску». Ты мать.

Глория кивает в мою сторону.

– А тут как дела обстоят?

Би достает из кармана пилку для ногтей и указывает ею на меня.

– Мы пытаемся убедить ее встать, но она хочет лежать и смотреть в потолок.

– Никому здесь на работу не надо? Почему вы все время меня караулите? – спрашиваю я, не глядя на них.

– Сегодня суббота, ты в курсе? – уточняет Нейт.

– И ты, наверное, хотела сказать «заботитесь», – добавляет Гло. – Почему мы все время о тебе заботимся?

– Давай я хоть ванну тебе наберу, детка, – предлагает Би. – Тебе полегче станет.

– Да уж, поскольку запах здесь легким не назовешь. – Мой брат, эталон тактичности.

– Мило. Очень мило, Нейт. – Глория отдергивает шторы и распахивает окно. Свет режет мне глаза.

– Да чтоб тебя, Гло. Ну зачем ты так? – стону я.

– Короче. Ты либо идешь и принимаешь ванну, либо я приведу сюда Ма с папой и заставлю их вызвать пасторов из миссии Кеннета Коупленда, чтобы те провели обряд изгнания из тебя демонов нечистоплотности. Выбирай. – Она стоит, уперев руки в бока. За тридцать шесть лет жизни она ни разу не вышла из спора проигравшей – как такое возможно?

– ЛАДНО, – цежу я сквозь зубы. – Я приму ванну.

– Наконец-то, блин, – ворчит Нейт.

В ванной комнате зубная щетка Кью как ни в чем не бывало тусуется рядом с моей в бирюзовом стакане на раковине. Я вспоминаю, как мы стояли в «Бутс»[25]: Квентин ожидаемо опоздал на встречу со мной, а потом сто лет выбирал такую заурядную вещь. Я быстро потеряла терпение и принялась изводить его едкими замечаниями.

– Это просто зубная щетка, Квентин, – сказала я. – Подобный выбор не требует тех усилий, которые ты в него вкладываешь.

– Да ты порадуйся лучше – я так сильно тебя люблю, что готов пережевывать еду за двоих, когда нам стукнет восемьдесят и ты останешься без зубов.

Мое раздражение испарилось почти моментально.

Я зажмуриваюсь и не открываю глаза, пока боль не утихает.

Би и Глория усаживают меня в ароматную воду. Они сначала распутывают, затем массируют с шампунем мое афро, Глория трет мочалкой мне спину. Такое чувство, будто кожа слезает с меня с каждым ее движением. Наверное, мне следовало бы устыдиться своего вида: на запястьях синяки – следы моих собственных пальцев, которыми я все эти дни стискивала саму себя, чтобы не рассыпаться на мелкие осколки. Я безвольно роняю руки в воду. До чего легко было бы скользнуть за ними вниз и присоединиться к Кью – эта мысль посещала меня не раз с тех пор, как он умер.

Всему отведен свой срок. У меня есть немного времени оклематься, достичь стадии «ей лучше», прежде чем моя группа поддержки растворится во тьме, когда устанет от меня, от моей скорби. Любовь, исходящая от родных и друзей, придавливает к земле. Все желают мне добра, а я бы хотела сбросить этот груз хоть на секундочку и прийти в себя. Но горе не действует в одиночку – оно всасывает всех и вся в свой омут, и единственный способ избежать этой участи – при условии, что горе не касается вас напрямую, – это дистанцироваться. Я бросаю взгляд на Би. Я не готова с ней расстаться.

Би льет воду мне на макушку. Гло берет меня за руку и подстригает мне ногти. Они помогают мне выбраться из ванны – вода подо мной серая.

– Какая мерзость, – говорю я.

– Тоже мне новости, – бурчит Глория.

За ночь из постели выветрился запах Квентина. Не осталось ни тонкого аромата, который ощущался, когда я перекатывалась с боку на бок, ни даже его следа – когда я зарывалась носом в подушки. Тем утром я проснулась с бешено колотящимся в груди сердцем. Хотелось закричать, но какой смысл? Я ведь сама виновата. Оказывается, если киснуть в собственном горе и преть в постели днями напролет, наволочки перестают пахнуть вашим мужем. Я возвращаюсь в спальню – Ма протерла пыль, сменила белье в кровати и зажгла ароматическую свечу. Она целует мои веки. Я замечаю, что под глазами у нее пролегли тени – несомненно, по моей вине. Меня гложет совесть.

– Тебе полегче? – спрашивает Ма.

– Полегче, – отвечаю я со всей твердостью в голосе, на какую способна. На это меня хватает. – Спасибо, Ма.

Я сдерживаю замечание насчет свежей постели – все мои надежды на возвращение запаха Кью ныне утекают в сток вместе с мыльными хлопьями. Когда я думаю о подобном – о том, что и другие мелочи, составлявшие Кью, – то, как звучал его голос спросонья, как выглядело его «задумчивое» лицо, как все его рубашки протирались на левом локте до прозрачности, – будут и дальше растворяться даже в моей памяти, – у меня перехватывает горло.

Ма улыбается.

– A hu ru m gì n'anya[26].

Что-то новенькое: мне сообщают, что я любима – будто у меня есть шанс об этом забыть.

Пока Гло втирает мне в плечи лосьон, а Би роется в ящике с трусами, я ощупываю свои впалые щеки, торчащие ключицы, появившийся просвет между бедер. Интересно, Кью узнал бы меня такую?

– Ну-ка, детка, – Би подходит ко мне с найденными трусами. Ее лицо выражает предельное сочувствие. – Давай-ка тебя оденем.

Квентин был любителем сбегать от проблем.

В первый раз он сбежал из большого старого особняка, от призрака довольно известного в обществе отца и невыносимой матери – и так променял мир благотворительных балов и старых денег на куда менее роскошную жизнь. Во второй раз Кью подошел к вопросу более основательно. Он знал, что каждому нужен свой план Б. Этот его урок я усвоила.

Звонит Аспен, а я спросонья плохо соображаю, забыв, что больше не отвечаю на звонки. Телефон сгоняет с меня остатки сонливости; не отдавая отчета своим действиям, я нажимаю на зеленый кружок, Аспен тотчас извергает мне в ухо порцию яда, и я буквально отшатываюсь от динамика.

Надо сказать, Аспен – далеко не приятный человек. Она считает, что право страдать принадлежит только ей, поэтому сначала спустит с вас шкуру, а потом уже вонзит клыки. Ее тон по умолчанию – злобное шипение. Она недовольна: я избегаю ее, а ведь Аспен избегать нельзя; к ней необходимо относиться с благоговением, а ее нужды исполнять в первую очередь. Я ожидала, что главной темой этой беседы станет тот Неожиданный Ночной Визит, но Аспен берет на себя задачу изложить по пунктам, почему считает виновной в смерти Кью меня. И вот я лежу в супружеской постели в пижаме покойного мужа и слушаю лекцию, как не оставила ему никакого иного выхода из отношений, кроме суицида.