Смеясь, мы вжимались друг в друга на моей миниатюрной постели и просыпались взмокшими, независимо от температуры за окном. Он часто просил меня читать ему вслух. И я читала ему «Девственниц-самоубийц», а он покупал мне биографии жен знаменитых людей. Кью был элегантно неряшлив, что часто свойственно очень богатым людям. Хотя порой это казалось несколько нарочитым. Рубашка навыпуск, которую его руки неосознанно тянулись заправить, прежде чем Кью вспоминал, что лучше этого не делать. С самого начала он страдал возмутительной привычкой пропадать, из-за которой я, дожидаясь сообщения от него, пялилась в телефон с нарастающим раздражением, а он как ни в чем не бывало объявлялся спустя несколько часов, с невинным видом, весь сияя. Он всегда предвкушал наши встречи, и его улыбка угасала; он никак не мог понять, почему я сержусь.

Я ни словечком не обмолвилась о нем дома. Даже Глории не рассказала.

К двенадцатой неделе у меня на пальце появилось кольцо. Я, и глазом не моргнув, сказала «да». В ночь, когда он сделал мне предложение, мы напились теплого вина прямо из горла и, хихикая, торопливо перепихнулись на заброшенной железнодорожной станции на окраине Лондона. Мне хотелось сбежать вместе с ним. Сыграть свадьбу на пустынном пляже в каком-нибудь экзотическом краю, где растет гибискус, а под ногами белый раскаленный песок. Я мечтала быть в легком платье и произнести клятву верности, стоя в воде того же цвета, что и глаза Квентина. Но в первую очередь сбежать мне хотелось, чтобы не встречаться с родными и не рассказывать им, что я собралась замуж за парня, с которым знакома пять минут. И он ведь даже не игбо.

– Расслабься. Ты знакома со мной целых семь минут, – заявил этот засранец, ведь если речь заходила о нас, он почему-то был уверен, что все образуется. Когда меня буквально уносило торнадо волнения, Кью хватал меня за щиколотки и опускал на землю. – Ты будешь жалеть, что вышла замуж не в окружении родных, – сказал он.

Он оказался прав. Плюс мы его завораживали. Он был единственным ребенком в семье, и я замечала зависть, вспыхивающую в его глазах всякий раз, когда я болтала по телефону с Гло или Нейтом, грустную улыбку в уголках губ, когда он слышал, как я говорю родителям, что люблю их. Квентину хотелось стать частью чего-то нового, чего-то согревающего. Ему хотелось чего-то большего, чем еженедельные созвоны с матерью, которая относилась к его призванию как к бредовому увлечению, глупому проявлению подросткового упрямства. В Кью хранилось столько любви, но девать ее ему было почти некуда и неоткуда было получать ответное признание. Поскольку выпустился он на год раньше меня, мы заключили пакт: пожениться на следующий день после того, как я окончу университет. Так мы и сделали. Устроили «скромную» церемонию на две сотни гостей (послушайте, на обычную нигерийскую свадьбу приглашают до пятисот человек; по сравнению с этим наша свадьба действительно вышла скромной). Помню, каким нарядным был папа в своем элегантном черно-золотом исиагу[17], как Нейт подмигивал мне, сидя рядом с Джексоном. Ма умудрилась сохранить присутствие духа. Она мысленно составляла список друзей и дальних родственников, с которыми ей предстояло объясниться; проигрывала в голове сочувственные возгласы подруг, узнавших, что ее дочка вышла замуж за красавчика-ойнбо[18], вынудившего ее пожениться в нежном возрасте двадцати одного года.

– Ты тревожишься из-за нашей свадьбы? – как-то вечером спросил Кью.

– Да, блин, тревожусь. Каждая приличная феминистка как «Отче наш» знает все риски партнерства с мужчиной – и вот она я. Рискую всем ради страсти. O bu ihe ihere – это, кстати, значит «какой позор».

Он рассмеялся.

– Нет, ну серьезно. Разве ты ожидала, что тебе достанется кто-то вроде меня?

– Неа. Определенно нет. Как и мои родители. Папа наверняка уже позвонил своим сестрам и велел прекратить поиски какого-нибудь добропорядочного Чигози или Нонсо.

– Их это волнует? Что я не нигериец?

Я поцеловала его, поскольку в двух словах не объяснить, как ваших близких может тревожить то, что спектр любви вашего избранника ограничивается его неспособностью разделить ваш жизненный опыт.

– Они хотят, чтобы я была счастлива.

Он обхватил ладонями мое лицо и тоже поцеловал.

– Нам надо завести «Ютуб»-канал.

– Межрасовый контент? «Мраморный кекс»? Вот до чего дошло, да?

Кью прекрасно провел время на нашей свадьбе. Он пришел в восторг от всей этой обрядности, покорно сдался в руки папы и Нейта, которые организовали для него традиционный костюм, какой подобает надевать согласно нашим законам и обычаям. Растянувшись на полу по традиции йоруба[19], он расхохотался во весь голос и ни разу не позволил шепоткам и цоканью Аспен омрачить себе настроение. Кью сфотографировал меня у входа в церковь. В какой-то момент я увидела, как он ругается с Аспен, но за свадебным столом он ни словом, ни духом не дал мне понять, что что-то не так. Мы провели неделю на Гавайях: прогуливались по пляжу и, запершись у себя в номере, вкушали соль и счастье.

Роль свадебного наряда для меня – к ужасу и недовольству Ма и Глории – сыграло платье для выпускного цвета слоновой кости, которое мы с Кью отыскали на распродаже в «Дебенхамс»[20].

Оно до сих пор висит у меня в шкафу рядом с его костюмом – фрагменты из прошлого, в которые уже не облачиться, напоминания о том, что было, что могло бы быть и чего теперь уже никогда не будет.

Сегодня снотворное мне выдает Нейт – но держит таблетки вне досягаемости, пока я не сажусь.

– Не хочу, чтобы ты подавилась, – объясняет он.

Нейт – незапланированный ребенок. После двух беременностей, во время которых ноги Ма раздувало до слоновьих размеров, она решила, что двух детей ей хватит. Но четыре года спустя появился Нейт, и ему дали папино имя. На свет он выскочил молча, хлопая своими большими глазами, и с тех пор не сильно изменился. С самого его рождения наша любовь к нему шла в паре со знанием, что иногда мелкие пакости по отношению друг к другу – единственный способ коммуникации. И сейчас, когда он занес руку с таблетками высоко надо мной, я почувствовала это весьма отчетливо.

Нейт понимает, что от него, как от парня неповоротливого и несведущего в серьезных проблемах личного характера, особой пользы нет, поэтому он решил ограничиться помощью папе (когда тот отгонял желающих меня навестить) и мне (в преодолении пути до ванной). Сегодняшняя роль фармацевта – весьма ответственная задача, и я благодарна Нейту за старания, но все равно угрожаю оторвать ему руки, если он не отдаст мне таблетки. Нейт высыпает их мне в ладонь, передает стакан воды и достает айпад.

– Тебе не обязательно тут сидеть, – хрипло говорю я.

Прежде чем ответить, он окидывает меня оценивающим взглядом.

– Неа. Обязательно. – И снова утыкается в айпад. Я ложусь обратно на подушку.

Когда я вновь открываю глаза, Нейт с кем-то разговаривает по телефону. По его нервному притоптыванию я понимаю, что он беседует со своей девушкой – Клео. Они встречаются уже год, и все это время она, ослепительно красивая пиарщица, лелеет надежду избавиться от Эверета, лучшего друга Нейта, с которым тот делит квартиру в Уолтемстоу[21], и занять его место. Нейт ее намеки старательно игнорирует. Не то чтобы он не любил Клео – просто он не любит ее достаточно сильно, чтобы капитулировать перед ее желанием поселиться вместе.

Квентин мертв, и Клео понятия не имеет, что делать с этим неприятным фактом. Несколько дней назад она позвонила и принесла сдержанные соболезнования, и теперь, исполнив свой долг, притворяется, будто ее вовсе не огорчает, что Нейт проводит столько времени у меня дома. Актриса из нее так себе.