“Это не любовь. Но что это тогда?”

В лифте, глядя на своё бледное, размазанное от его поцелуев отражение в металлических стенках, я позволила себе признать правду. Правду, от которой сжималось горло.

“Мне нравится, как он меня берёт.”

Нравится до дрожи, до потери сознания, до животного, всепоглощающего стыда. Его грубость была искренней. Его одержимость — пьянящей. В его руках я переставала быть собой — зажатой, правильной, вечно оглядывающейся на мнение других Анной. Я становилась… кем-то другим. Женщиной, которой можно хотеть с такой неистовой силой.

И в этом был наркотик. Страшный, запретный, разрушительный.

Лифт дернулся, выводя меня на тихий, пустой этаж библиотеки. Я прошла мимо стеллажей, не видя названий книг. В голове, словно на заезженной пластинке, крутился новый, ещё более острый вопрос, выросший из первого:

“А что, если он найдёт мне замену?”

Ведь так и бывает, правда? Одержимость проходит. Новизна стирается. Он сам сказал — другие были «удобными». А я… Я что, неудобная? Я сопротивляюсь. Я пытаюсь убежать. Может, это лишь продлевает интерес? Игрушка, которая пищит, когда её сжимаешь слишком сильно.

Представила на миг: зайти на лекцию, а он смотрит сквозь меня. Холодно, равнодушно. Как на пустое место. А через пару рядов будет сидеть другая. Новая. С блестящими глазами и без этого груза стыда и страха. И он будет смотреть на неё “так же, как на меня сегодня”. Тем же взглядом хищника, нашедшего свежий след.

От этой картинки внутри всё оборвалось. Не ревность. Нет. Нечто более примитивное и ужасное. “Паника”. Паника наркомана, у которого забирают дозу. Паника той самой дикой твари, которую он выпустил на волю, а теперь может запереть обратно, оставив её скулить у закрытой двери.

Я упёрлась лбом в холодное стекло окна в конце коридора. Город кипел внизу своей жизнью, нормальной, размеренной. А я стояла здесь, с растянутой блузкой и пустотой вместо трусиков, с телом, которое ещё помнило каждый его толчок, и с душой, которая уже боялась потерять то, чему только что отчаянно сопротивлялась.

“Что я буду делать?”

Ответа не было. Была только леденящая, унизительная правда: я уже не могу представить, как он перестанет смотреть на меня. Как его руки перестанут оставлять на моей коже синяки-напоминания. Эта порочная связь, этот опасный танец стал моим воздухом. И мысль о том, что он может отнять его, повернуться к кому-то другому, была невыносимее любого стыда, любого страха.

Он сказал: «Мы не закончили». И я, затаив дыхание в пустом коридоре, поймала себя на том, что жду следующей лекции. Как заключённый, ждущий встречи с палачом, потому что только в его руках — и жизнь, и смерть, и смысл.

Я была в ловушке. И худшее было в том, что часть меня уже не хотела вырываться.

Прошла неделя. Семь дней, прожитых в странном, раздвоенном состоянии. Днем — обычная студентка, зубрящая конспекты, смеющаяся с подругами в столовой. Ночью и в перерывах между парами — его. Его молчаливая, не знающая пощады собственность.

Он находил меня везде. Наш танец был лишен нежности, но полон невероятного, животного накала. Каждая встреча была вызовом, игрой на грани, которую он всегда вел к одному финалу — моей полной капитуляции.

Второе наше нарушение приличий случилось в библиотеке, в дальнем углу между стеллажами с архивными диссертациями. Он прижал меня лицом к холодным корешкам книг, одной рукой закрывая мне рот, другой задирая юбку. Было тихо, пахло пылью и старыми чернилами. Он вошел сзади, грубо, почти без прелюдии, заглушая мои стоны в свою ладонь. Каждый его толчок сотрясал полки, и я в ужасе смотрела, как рядом танцуют от вибрации толстые тома по уголовному праву. Он шептал на ухо не юридические термины, а грязные, точные слова, описывающие то, что он со мной делал, и доводил до тихого, сдавленного оргазма, пока я кусала его пальцы, чтобы не закричать.

Потом это случилось в его машине на подземной парковке университета. Темный угол, дальше от фонарей. Я сидела у него на коленях, спиной к рулю, его пиджак был накинут мне на плечи, чтобы скрыть мою голую грудь от случайных камер. Он двигал меня на себе, как марионетку, задавая медленный, невероятно глубокий ритм. Его глаза не отрывались от моего лица, ловя каждую гримасу наслаждения. Он заставил меня кончить, просто глядя на меня и шепча: «Сейчас. Для меня. Я вижу, как ты готова». И я, покорная, кончила, без единого прикосновения его рук к самым чувствительным местам, только от его взгляда и движений его бедер.

Но самый дерзкий, самый откровенный разврат случился на письменном зачете по его же предмету.

Аудитория была полна. Тишину нарушал только скрип ручек и шелест листов. Я сидела за последней партой, у окна, стараясь сосредоточиться на вопросах о соучастии в преступлении. Сердце бешено колотилось не от страха перед оценкой, а от его присутствия. Он сидел за кафедрой, внешне абсолютно спокоей, просматривая какие-то бумаги. Но его взгляд, тяжелый и горячий, периодически находил меня, и по спине пробегал ледяной, сладкий озноб.

Я писала второй вопрос, когда почувствовала его приближение. Он встал и начал неспешно обходить аудиторию, как и положено преподавателю, следящему за честностью выполнения работы. Его шаги были бесшумны на линолеуме. Я уткнулась в листок, стараясь не смотреть.

Он остановился прямо за моей спиной. Я замерла. Его дыхание коснулось моего затылка. Потом его пальцы легли на мои плечи, якобы для того, чтобы посмотреть, что я пишу. Но они не остались неподвижными. Большие пальцы принялись медленно, почти невесомо водить по моей шее, под линией волос. Мурашки побежали по всему телу. Я сглотнула.

Его руки опустились ниже. Он стоял так близко, что его тело скрывало меня от остальных. Одна его ладонь легла мне на грудь, поверх тонкой майки и бюстгальтера. Пальцы нашли сосок, сжали его через ткань — резко, до боли. Я едва сдержала стон, и чернильная клякса упала на чистый лист. Он не убирал руку. Наоборот, начал тереть, крутить затвердевший кончик, пока под майкой не проступила явная, возбуждающая точка.

Я задыхалась, пытаясь продолжать писать, но буквы плясали перед глазами. Он наклонился ниже, как будто читая мой ответ, и его губы коснулись моего уха.

— Пиши, — прошептал он так тихо, что только я могла услышать. — И не останавливайся. А я посмотрю, сможешь ли ты сосредоточиться.

Его рука ушла с груди. Я выдохнула, думая, что кошмар закончился. Но он просто сменил тактику. Его ладонь легла мне на колено под партой. И поползла вверх по внутренней стороне бедра. Юбка была короткой. Он без труда добрался до края трусиков. Я сжала ноги, пытаясь преградить ему путь, но он грубо раздвинул их коленом, упершимся в перекладину стула.

Пальцы скользнули под тонкий хлопок, нашли уже влажную, горячую плоть. Он не стал проникать внутрь. Он начал с внешней стороны. Медленно, методично, с хирургической точностью водить подушечками пальцев по моим самым чувствительным складкам, кружа вокруг клитора, то чуть касаясь его, то уходя в сторону, доводя до исступления. Вся моя концентрация устремилась в одну точку — туда, где под партой, скрытая от всех, его рука вершила со мной тихий, непристойный суд.

Я пыталась писать. Слова «умысел», «соисполнитель», «эксцесс» смешивались в голове в бессвязную кашу. Тело начало предательски вздрагивать. Волны удовольствия накатывали от каждого движения его пальцев, становясь все сильнее, все неотвратимее. Я укусила губу до крови, стараясь подавить стон. Другая рука сжимала ручку так, что пластик трещал.

Он чувствовал, как я близка. Его пальцы стали быстрее, жестче, целенаправленнее. Большой палец прижался к клитору, начав вибрирующие, мелкие круги, а указательный скользнул внутрь, на пару сантиметров, достаточно, чтобы создать невыносимое давление.

— Кончай, — прозвучал в моем ухе его приказ, холодный и властный. — Тихо. Сейчас. И продолжай писать.