Он отстранился на пару сантиметров, но его хватка не ослабла. Его взгляд приковал меня к месту, лишив возможности отвернуться.

— Не подходишь? — его голос прозвучал тихо, но в нём звенела сталь. — Аня, если бы ты мне не подходила, ты бы давно выветрилась из моей головы. Как все те другие. Милые, красивые, удобные. Я бы уже нашел замену. Просто сменил бы декорации»

Он придвинулся ближе, и его слова, горячие и откровенные, обжигали мою кожу.

— Но я не смог. Я пытался. Через два дня после тебя. Привел другую. Умную, сексуальную… и она ничего во мне не вызвала. Абсолютно ничего. Потому что всё это время я вспоминал твой вкус. Твой запах. Звук, который ты издаешь, когда теряешь над собой контроль. Я думал о тебе. Только о тебе. Целую неделю.

Его дыхание стало прерывистым, а в глазах вспыхнула первобытная, не скрываемая более голодная жажда.

— И знаешь что? Я чертовски голоден. И это полностью твоя вина.

И прежде чем я успела что-то понять, что-то сказать, его рука резко зашла мне в волосы, оттянув голову назад. Его губы снова налетели на мои, но теперь в этом поцелуе не было и тени игры. Это было животное, всепоглощающее утверждение власти. Его язык захватил мой, требуя полной капитуляции. Второй рукой он одним резким движением стянул с моих плеч тонкий свитер, оставив меня в одной блузке, которая тут же стала мокрой от его дыхания.

Я пыталась вырваться, отбиться, но мои удары кулаками по его спине и плечам казались жалкими, как удары мотылька. Он был сильнее. Настойчивее. И в какой-то глубине души, которую я боялась признать, его грубая, безоговорочная потребность во мне была порочно пьянящей.

— Ты… не можешь… — попыталась я выдохнуть, когда он переключился на мою шею, оставляя на ней влажные, жгучие следы.

— Могу, — прошипел он в ответ, его руки уже расстегивали мою блузку. — И буду. Прямо здесь. Прямо сейчас. Ты мне задолжала целую неделю.

И в этот момент, среди ужаса, стыда и протеста, я почувствовала, как внутри меня что-то сдаётся. Как та самая тигрица, что он выпустил на волю в ту ночь, просыпается снова, прислушиваясь к его голосу, к его рукам.

И я уже не думала о том, что нас могут поймать.

Мой протест застрял в горле, раздавленный тяжестью его тела и невыносимой, порочной правдой его слов. Он говорил, что думал обо мне. Только обо мне. И эта мысль, словно ядовитый нектар, просочилась сквозь страх, разжигая в самых потаенных глубинах что-то темное, отчаянное и отзывчивое.

Он слышал, как сломалось мое сопротивление. Чувствовал, как дрожь в моем теле сменила вектор — из страха в жадное, стыдливое ожидание. Его губы оторвались от моей шеи, и он посмотрел на меня. В его взгляде уже не было только голода. Было триумфальное, хищное понимание.

— Вот так, — прошептал он хрипло, и его руки стали действовать с методичной, безжалостной эффективностью.

Он не стал снимать с меня всю одежду. Он просто отодвинул ее в стороны, обнажая ровно столько, сколько было нужно. Блузка была растянута, бюстгальтер расстегнут одним щелчком его ловких пальцев. Холодный воздух аудитории ударил по обнаженной коже, но следом за ним пришло жаркое, влажное прикосновение его рта. Он взял грудь в рот, кусая и посасывая сосок с такой интенсивностью, что я вскрикнула, впиваясь пальцами в его волосы — не чтобы оттолкнуть, а чтобы притянуть ближе.

Его рука под юбкой рванула в сторону хлопковые трусики. Ткань порвалась с тихим шелестом, и его ладонь, наконец, легла на голую, влажную плоть. Он издал низкий, животный стон удовлетворения.

— Вся мокрая, — прошептал он против моих губ, проводя пальцем по моей щели, собирая сок моего предательского тела. — И вся моя.

Он не стал больше ждать. Расстегнул свой ремень, ширинку. Звук молнии прозвучал в звенящей тишине пустой аудитории громче любого звона. Он приподнял меня, помогая мне упереться спиной в наклонную столешницу парты, раздвинул мои ноги еще шире и вошел.

Медленно. Сразу до конца. Заполняя до краев. Мы оба застонали в унисон — он от жгучей тесноты, я от этой внезапной, оглушительной полноты. Боль, наслаждение, стыд и торжество сплелись в один тугой узел внизу живота.

Он замер на секунду, его лоб прижался к моему. Глаза были закрыты.

— Боже, — выдохнул он, и в этом слове было столько обожания и одержимости, что у меня свело живот. — Я так этого хотел.

А потом он начал двигаться. И это не было любовью. Это было яростное, прямое утверждение. Каждый толчок его бедер вгонял меня в твердый деревянный край парты, боль от которой лишь подстегивала ощущения внутри. Он держал меня за бедра, контролируя каждый сантиметр глубины, каждый угол. Его дыхание было горячим и прерывистым в моем ухе, перемежаясь с низким рычанием и моими сдавленными, бессвязными стонами.

Я уже не пыталась его остановить. Я обвила его ногами, пятками впиваясь в его поясницу, встречая каждый его толчок. Мои руки скользили по его спине под мятой рубашкой, ощущая игру мускулов, впиваясь ногтями, когда он находил особенно чувствительное место внутри.

Он приподнял меня, изменив угол, и новый виток безумия накрыл с головой. Я закричала, и он тут же закрыл мне рот ладонью, приглушив звук. Этот жест — грубый, запрещающий — свел меня с ума окончательно. Все мое тело напряглось, натянулось как тетива.

— Кончай, — приказал он сквозь стиснутые зубы, чувствуя, как я леденею в его объятиях. Его большой палец нашел мой клитор, и начал тереть его жестко, безжалостно, в такт своим резким, глубоким толчкам. — Кончай сейчас же. Я не выдержу.

Его слова, его голос, его тело внутри меня — все слилось в один ослепляющий импульс. Оргазм накатил не волной, а обвалом — сокрушительным, неостанавливаемым, вырывающим душу. Тело выгнулось в немой судороге, внутренние мышцы сжали его с такой силой, что он застонал, потеряв ритм. Его движения стали хаотичными, резкими, последними.

— Аня… — его рык был полон агонии и восторга. Он вонзился в меня в последний раз, глубоко, намертво, и я почувствовала внутри горячий всплеск, пульсирующий в такт моим собственным спазмам.

Мы замерли так, сцепившись, тяжело дыша, пока гул в ушах не начал стихать. Его вес почти полностью лег на меня, прижимая к холодной парте. Он вынул себя, и я почувствовала, как по моим внутренностям стекает тепло. Стыд вернулся мгновенно, удушающий и липкий. Я отвернулась, не в силах смотреть на него.

Он медленно приподнялся, поправил одежду. Действовал молча, методично. Потом взял мою порванную бельё с пола и сунул его в карман своего пиджака. Его пальцы, всё ещё влажные от нас, приподняли мое лицо, заставив посмотреть на него.

Его глаза были темными, непроницаемыми. Страсть улеглась, оставив после себя странную, ледяную серьезность.

— Уборщица придет через пятнадцать минут, — сказал он тихо, ровным, преподавательским голосом, будто только что прочел лекцию. — Приведи себя в порядок. Моя следующая пара в соседнем крыле. — Он сделал паузу, его взгляд скользнул по моему растрепанному виду, по синякам, уже проступающим на бедрах. — Мы не закончили, Аня. Это было лишь… вступительное занятие. До встречи на следующей лекции. Не опаздывай.

Дверь за ним закрылась с тихим, но окончательным щелчком. Звук, похожий на удар капкана. Я осталась сидеть на краю парты, вся дрожа, как в лихорадке. Холодный воздух аудитории впивался в обнажённую кожу, и я торопливо, с трясущимися руками, начала натягивать одежду. Расстёгнутая блузка не хотела застёгиваться, юбка перекрутилась. Порванные трусики он унёс с собой. Этот факт заставил меня содрогнуться — не просто сувенир, а трофей, доказательство его власти.

Я двинулась к выходу, пошатываясь, как после тяжёлой болезни. Между ног была липкая, тёплая влажность, напоминающая о нём с каждым шагом. В голове стоял оглушительный гул. Я не думала о последствиях, о скандале, о том, что кто-то мог увидеть или услышать. Все эти мысли были слишком масштабны, слишком страшны. Мозг цеплялся за что-то более простое, более личное и оттого ещё более мучительное.