— Засос на шее Кароль тебе засадил?

Каро едва сдержала беспомощный выдох. Ну, Лу, ну вот кто так делает?! И Крис, ну какого черта! Какое всем дело до шеи Каро?!

— Отцу только не говори.

— Конечно, не скажу. Я же говорила, мне Кароль в клинике живой нужен.

Нет, все-таки общение с «несвятым семейством чертовых фей» надо дозировать!

— Не понимаю, чему вы удивляетесь. Мы же именно на этот результат и надеялись.

— Я не удивлен. Я…

Собеседник смотрел на Леонида с благодушием и легким снисхождением. В этом кудрявом моложавом человеке трудно было заподозрить одного из ведущих онкологов, к которому, как к кудеснику, ехали со всех концов огромной страны. И даже из другого полушария планеты. Но он именно таковым и являлся.

— Я просто… — Леонид потер ладонями лицо. Пальцы дрожали. — Я просто… Оказался, наверное, не готов.

— Это бывает.

Это бывает.

Это случилось.

Не излечение. Не выздоровление.

Ремиссия. Стойкая, подтвержденная всеми возможными анализами ремиссия. Самое лучшее, на что они могли надеяться. По сути, по правде — чудо.

— Вы…

Леонид хотел спросить: «Вы уже сказали ей?». Но с ужасом услышал свой голос, прокаркавший первое слово — и замолчал.

— Я взял на себя смелость… — начал врач. Леонид торопливо кивнул, прокашлялся. Голос еще сипел, но уже был похож на человеческий.

— Вы сказали ей.

— Нет. Я взял на себя смелость оставить это вам. Мне кажется, вы должны сами сообщить своей матери эту новость.

Леонид смог только кивнуть.

Он стоял между этажами, у окна, задрав голову. Не думал ни о чем. Так, о каких-то пустяках. Ему нужно время — Леонид это остро чувствовал. Несколько минут. Пять, не больше. Чтобы вспомнить, что это такое — жить в полную силу.

Когда матери был поставлен страшный диагноз, в жизни Леонида словно выключили свет. Пропали цвет, запах, вкус. Он запретил себе получать удовольствие. Или оно само исчезло, испугавшись. Невозможно радоваться чему-то, когда с тобой рядом, твой близкий человек одной ногой в могиле. И с каждым днем все ближе к ней. А все твои мысли только о том, чтобы не дать ей выиграть. А выиграть самому этот бой со смертью.

Леонид забыл — или перестал чувствовать — что такое вкус того, что когда-то доставляло столько удовольствия: вкусная еда, вино, близость с женщиной, музыка, танцы, спорт, веселое общение с друзьями. Нельзя радоваться. Не получалось радоваться.

И вот теперь…

Нет, не теперь. Чуть раньше. С Каро он радовался. Чувствовал на сто процентов, кайфовал на полную катушку. Она стала цветным оазисом в его черно-белом мире. А теперь и весь мир снова расцветился вернувшимися красками, звуками, запахами, вкусами. Но началась все как будто именно с нее. С Каро.

В шее стало совсем больно, и Леонид медленно поднял голову. Наклонил направо-налево, затем повороты. Вот, кажется, он готов.

Встречай, мир.

— Если бы я не знала тебя так хорошо… Если бы ты не был моими сыном… Сейчас, увидев твое лицо… И то, что ты молчишь… Я бы испугалась.

— Мама, я…

Она зажала ему рот ладонью.

— Т-ш-ш-ш-ш-ш… Не говори ничего. Слова только все портят. Лучше просто обними меня.

Он так и сделал. Изо всех сил контролируя руки, чтобы не надавить хотя бы чуть сильнее. Мать стала совсем хрупкой.

— Все хорошо, мама… — голос, оказывается, вернулся. — Все хорошо…

Она молчала. Кажется, все-таки плакала. Ничего, ей можно.

Мама шумно выдохнула, вытерла лицо о его рукав, поднялась на цыпочки и неловко поцеловала в щеку.

— Все.

— Все, — Леонид разжал руки. — Правда, Яков Геннадьевич собирается тебя подержать тут еще две недели. Или три. Кажется, три. Говорит, для наблюдения. И еще какая-то последняя, контрольная на десятый раз биопсия придет, чисто для галочки. Но, знаешь, по-моему, он в тебя влюбился. И просто не хочет отпускать.

Мать как-то совсем как девчонка хихикнула. Леонид с удовольствием любовался на легкий, бледный, но все-таки румянец на ее лице. А мама снова обняла его, прижалась щекой к плечу.

— Я пробуду столько, сколько нужно. Но знал бы ты… — она вздохнула. — Как хочется домой…

Звонок трезвонил, не переставая. А, когда Каро открыла дверь, через порог ввалилась Ми. С двумя бутылками шампанского — по одной в каждой руке.

— Мы Лу просто не скажем, что ты пила, правда же? — Мия прямо в прихожей принялась сдирать фольгу с горлышка бутылки. — Мы ему даже дверь не откроем, ага?

Шампанское Ми открыла профессионально, быстро, с мягким хлопком, передала дымящуюся бутылку Каро и принялась за вторую.

— А… А что за повод?

— Есть повод, есть! — Ми так же споро обдирала и открывала вторую бутылку. Хлопнула пробка. Мия протянула руку вперед, звякнула бутылкой о бутылку. — Давай. Из горлышка.

— Да какой повод-то?!

— За ремиссию.

Каро потребовалось несколько секунд, чтобы понять сказанное. Это слово было не числа ее постоянного лексикона. Но Каро все-таки вспомнила значение. Охнула. И, как и сказала Ми, из горлышка…

Шампанское с непривычки пошло носом, Каро закашлялась. И Ми колотила ее по спине. Потом хохотала. И плакала. А потом они, обнявшись, допили шампанское.

Прямо из горлышка. За ремиссию.

— Стоило вас ненадолго одних оставить…

— Изыди.

— Во сколько у тебя завтра тренировка?

— Я отпросилась.

— И записку от мамы принесла?

— От папы.

— Вставай.

— Зачем?..

— Сорбент пить.

— Не хочу. Отстань. Я буду спать.

— Это я уже от Ми слышал. Вставай.

Каро с трудом села, потерла глаза.

— Откуда ты тут вообще взялся?

— Сделал копию ключей.

— Лу!

— Двери надо закрывать. Пошли пить сорбент.

— А если я не хочу?

— Я не спрашивал тебя, хочешь ты или нет.

Леониду пришлось тянуть ее за руку, чтобы встала. Качнулась, потом прильнула. Нет-нет-нет, так не прокатит!

— Обними меня.

— Сорбент выпьешь — обниму, — снова потянул за руку. — С чего это вы вдруг? За что хоть пили?

— За ре…

— Результат?

— Нет, — Каро послушно переставляла ноги в сторону кухни. — За рем…

— Ремонт?

— Нет.

— Что тогда? Ремень? Ремарк? Ремантадин?

— Ремиссию.

Леонид остановился. И вдруг резко прижал девушку к себе, запустил пальцы в черные кудри. Каро доверчиво прижалась к его плечу. Ну и как вот на нее сердиться?

— Хоть бы меня дождались.

Она виновато засопела в плечо.

— Прости. Надо было и правда… Прости.

Он вздохнул.

— Ладно. Пошли пить сорбент.

— Ты потом уйдешь?

— А ты хочешь, чтобы остался?

Каро часто закивала.

— Со мной же жарко. Я же шерстяной.

Каро снова часто закивала и снова ткнулась носом в его плечо.

— Именно это мне и нужно.

Нет, на нее совершенно невозможно сердиться.

— Тогда останусь.

Будильник прозвонил и был выключен. И проснулась Каро, когда выспалась. И когда поняла, что… проспала?!

Проспала!

Голова умеренно ныла, но Каро игнорировала нытье собственного организма, судорожно пролистывая чаты. О-па. Она, вчера, оказывается, отпросилась у Гвоздя с утренней тренировки. Кажется… что-то такое смутное… что они в Ми вдвоем сочиняли причину, по которой Каро не придет на утреннюю тренировку. Убедительно вышло.

Ладно, уже проще. Теперь можно ползти в душ и приходить в себя.

Так, стоп.

И Каро медленно повернула голову на другую сторону кровати. Леонид же вчера приходил? Ей не приснилось?

Нет, нельзя ей пить, нельзя! Это же ужас какой-то. До потери памяти! С учетом того, что Каро в своей жизни алкоголя, выпила, наверное, в совокупности как раз бутылку шампанского — на всяких там торжественных мероприятиях, по глотку-два, чисто символически — то вчера она удвоила это достижение. Удивительно, что голова ноет умеренно, а не взрывается.