– Но она знала, что я тебе нравлюсь. После того дня в «У Тилли» она сказала, что ты не проявляешь интереса к тому, что тебя не волнуют. Думаю, она это поняла раньше нас, – я смотрю на ее надгробие. – Она хорошо разбиралась в том, что нужно людям, до того, как они сами это осознавали.

– Ага, такой она и была, – он вздыхает, крепко сжимая мою руку.

Мы стоим здесь, и я чувствую, что он вспоминает ее так же, как и я. Мы греемся воспоминаниями о ней, позволяя ее свету окутать нас на мгновение счастья. Я знаю, что она не стала бы злиться на меня за то, что произошло с Сайласом, но я точно знаю, что она хотела бы, чтобы я была рядом с ним.

Это я и планирую сделать, во что бы то ни стало.

Сайлас Хоторн не умрет несчастным.

Она бы не хотела, чтобы он был одинок всю оставшуюся жизнь, и несмотря на то, что вместе они были идеальны, я знаю, что есть кто-то, кто сможет полюбить его так же, как Рози. Я бы хотела убедиться, что, несмотря ни на что, ее просьба будет удовлетворена.

Что, несмотря ни на что, даже если это будет без нее, он будет счастлив.

– Что насчет всех этих пропавших девушек, Рук? Мы не можем просто сидеть здесь со всем, что мы знаем, и ничего не предпринимать. Они просто будут продолжать похищать их. У девушек, прямо как у Роуз, украли их жизни, – я вздыхаю, представляя, сколько же семей никогда не смогут обрести покой, пока не будут найдены их дочери.

– Мы собираемся что-то предпринять. Нам просто нужно выяснить, кому мы можем доверять, ТГ. Когда мы это сделаем, мы выложим все, что знаем.

– Но что насчет...

– Даже если это означает, что мы будем пойманы за то, что мы сделали. Мы не позволим им выйти сухими из воды. Я обещаю тебе, – говорит он, и его глаза горят единственной истиной, которая мне когда-либо была нужна.

Я доверяю ему. Несмотря ни на что, я доверяю ему.

– Когда мы умрем, мы можем быть похоронены вместе? – спрашиваю я.

Выражение шока появляется на его лице.

– Ты планируешь умирать в ближайшее время?

Я смеюсь.

– Нет, но когда мы в итоге умрем, можно мы будем похоронены вместе вот так, держась за руки? – я поднимаю наши сплетенные ладони вверх.

– Так же сильно, как я люблю копов, я бы хотел оказаться в гробу. Меня кремируют, Театральный Гиг.

Конечно, он хочет уйти в пламени огня.

Впрочем, я бы не хотела никакой другой способ для него.

– Что ж, тогда я хочу, чтобы наш прах объединили. Как обо мне позаботятся после моей смерти, не имеет значения, просто, я не хочу быть одна, – я смотрю на него, ловя сердцем тлеющие угольки в его глазах. – Самое большое мое сожаление – знать, что Рози умерла в одиночестве. Мы пришли в этот мир вместе, а покинем его порознь. Я не хочу быть одна.

Он подносит наши руки к своим губам, прижимаясь обжигающим поцелуем к поверхности моих пальцев.

– Ты больше никогда не будешь одна. Никогда. Наш прах будет объединен, – он притягивает меня к себе, крепко сжимая, и я чувствую его дымный запах на языке. – Так что неважно, где мы восстанем, мы сделаем это вместе. Судьба, возможно, не выбрала меня для того, чтобы я носил метку твоей души, но я убедился, что она знает, что в этой жизни и во всех последующих я всегда буду твоим. Я всегда был.

Я слышу, как где-то плачет Шекспир о том, что мы бросили вызов его вероятности. Мы несчастные влюбленные, которые были обречены с самого начала, и вот мы стоим здесь.

Держась за руки.

Все умершие поэты, писавшие о сладкой, нежной любви, вопят в отвращении к нашей больной, извращенной версии этого чувства.

Но она наша.

И мы – вечное пламя.

Навсегда.

35.

ВНУТРИ РАЗУМА УБИЙЦЫ

Тэтчер

Мой отец пишет мне письма.

Сформулированные, хорошо структурированные отчеты о том, на что похожи его дни. Как они тянутся, и на что он тратит свое свободное время. Иногда складывается впечатление, словно он просто в непринужденном отпуске на необитаемом острове.

Вот настолько регулярны эти разговоры.

Если бы кто-то еще взял их и проследил за его почерком до самой последней строчки, они бы никогда не заподозрили, что он заперт в бетонной коробке, выжидая своего часа в камере смертников.

Вот насколько он психически нормальный. Таким психически нормальным он был всегда.

Когда произойдет так, что общество поймет, что монстры в мире – это не те, у кого желтые зубы и острые когти? Сколько документальных фильмов обществу необходимо посмотреть, прежде чем оно увидит правду, увидит нас такими, какие мы есть на самом деле?

Мы – лидеры свободного мира. Ваш сосед, который устраивает летнее барбекю, женатые семьянины, политики, врачи.

Мы не живем под вашей кроватью или в вашем шкафу — это слишком просто. Для нас это недостаточно сложно.

Нет, мы стоим при дневном свете в ваших домах, открыто. Изучаем вашу жизнь, каждый день изучаем, как превратить себя в тех, кого вы считаете «хорошими людьми». Тот вид человека, которому вы доверяете, которого вы впускаете в свой дом на кофе. Тот человек, от которого вы меньше всего ожидаете, что он безжалостно убьет вас на полу вашей спальни.

Чем больше времени требуется человечеству для осознания этих вещей, тем больше у нас преимуществ над ним.

Почва проседает под тяжестью моих шагов. Грязь заляпала бока моих ботинок-дерби⁸⁰ от «Диор», и я уже планирую выбросить их так скоро, как только смогу снять их со своих ног.

Я не люблю быть испачканным. Беспорядок и грязь физически отталкивают меня.

Я живу в чистоплотности. Организации. Структуре.

Белые атласные простыни, белое одеяло, которое отбеливают по воскресеньям точно в десять утра. Неукоснительная тренировка, которая происходит каждый день прямо перед восходом солнца. Одинаковый завтрак, одинаковая рутина, неизменная адженда⁸¹, от которой я никогда не отклоняюсь.

Моя жизнь – это последовательность из грамотно рассчитанных моментов. Все, что я делаю, все, что я говорю, – имеет цель.

Зачем тратить время, дыхание, деньги на что-то, что не стоит того?

К своему большому отвращению, я все равно пробираюсь сквозь деревья. Потому что есть кое-что, с чем мне нужно... разобраться.

Я ощущаю, как летний бриз касается моего лица, с намеком на цветочный аромат, который перебивает мускусный запах хвои. Эти вещи я подмечаю, но не чувствую. Не так, как большинство людей.

Лесной массив начинает расступаться, датированный мавзолей ловит солнце. Все эти люди сгнили внутри, они забыты. Это позор, что они так и не убрали тела.

Сразу за дверью этого мрачного строения я вижу то, ради чего пришел сюда.

Она стоит на коленях на мокрой земле, на ней маленькие желтые резиновые сапоги. Чудовищная панама украшает ее макушку. Она носит ее, чтобы та выполняла свою задачу по сдерживанию непокорных кудрей, но она совершенно очевидно не справляется.

Лайра Эбботт вызывает у меня отвращение.

Постоянно ходит с грязью на своей одежде, с липкими пальцами от вишни, которую она поглощает дюжинами, и она обладает странной фиксацией на насекомых, от чего мне плохо. Все, что она делает, все, кем она является, противостоит мне.

Она – натрий, а я – калий.

Она – гидроксид аммония, а я – уксусная кислота.

Наблюдение, как она с такой гордостью живет со своими грязными привычками и контаминированными⁸² интересами, заставляет меня хотеть утопиться в отбеливателе. Проскрабировать свои глазные яблоки с его помощью до тех пор, пока не перестану ее видеть. Пока она не сотрется из меня полностью.

Мне не нравится, как она смотрит на меня, и каждый раз это заставляет меня чувствовать себя запятнанным.

То, как она стояла надо мной, когда кровь Финна выплескивалась с его яремной вены, заставило меня испытывать дискомфорт, пропитывая меня густой, декадентской, багровой жидкостью, которой я так увлечен. Я мог бы насладиться этим моментом, если бы не увидел выражение ее лица.