Мазохизм.

Удовольствие подвергаться насилию или доминированию. Жажда страданий.

Мне всегда нравилось определение – жажда страданий. Оно почти поэтично, а я и не знал, что словарь Мерриам-Вебстер может быть каким угодно, но только не обычным.

Хотя доминирование не является тем, чем я наслаждаюсь в спальне или в жизни, я всегда могу согласиться на несколько царапин или укусов. По крайней мере, для меня это не столько доминирование, сколько причинение боли.

Некоторые назовут это садомазохизмом. Именно это мне нравится.

Видите ли, я действительно люблю боль.

Боже, это как лекарство от всех болезней. Волшебная палочка. Лучшее спасение.

То, как синяки на моем теле остаются и болят еще несколько дней. Иногда мне нравится давить на них, когда они все еще фиолетовые, просто чтобы я не забывал, откуда они взялись, понимаете?

Мне нравится, как боль взрывается под кожей, напоминая мне о всех тех вещах, за которые я заслуживаю наказания. Это постоянное напоминание о том, что даже на Земле мы все должны платить за свои грехи.

Ад – это прогулка по парку.

Я практически правлю им.

– Это твоя вина, Рук, – его голос, словно уголь, обжигает мои босые ноги. – Господь смотрит на праведников, но нечестивых, тех, кто любит насилие, он ненавидит страстно!

– Тогда разве он не должен ненавидеть тебя так же сильно, как ненавидит меня? – огрызаюсь я в ответ.

Предполагается, что сын – это самое гордое достижение отца. Я для своего – его расплата.

Прямолинейный, самодовольный прокурор исчезает, нахрен, в ту же секунду, как только переступает порог этого дома. Галстук ослаблен, волосы взъерошены от ходьбы, и я чувствую запах его дыхания, пропитанного виски, когда выхожу из кухни и направляюсь к входной двери.

– Не смей уходить от меня, ублюдок!

Иногда мне даже нужна не физическая боль. Я наслаждаюсь словесными оскорблениями: они вгрызаются в меня так же глубоко, так же жестоко, заставляя пальцы ног подгибаться, а тело покрываться мурашками. Только в такие моменты я чувствую себя нормально.

А нормального ничего не было с тех пор, как мне исполнилось семь.

Пока мой собственный отец не отверг меня.

Кожа на голове горит, когда он запускает пальцы в густые волосы на затылке, сжимая их и рывком возвращая меня к себе. Проклятие, чувак, я должен подстричь эту швабру.

Ранее упомянутая строфа из Библии натирает мою кожу до крови, ломает кости. Насилие, совершаемое без упоминания имени божьего, – это нечто отвратительное, но пока цитируется священное писание перед избиением собственного сына, все в порядке.

Это святое, дело пророков.

Если бы мы следовали правилам Данте, я бы пал чуть выше своего отца, проведя вечность в реке кипящей крови на седьмом кругу ада¹, в то время как он скитался бы веками по преисподней, танцуя в шестом рву Малеболже².

Является ли хоть что-то из этого правдой?

Являются ли грехи в подземном мире более тяжкими? Различна ли мера предоставляемого наказания, которое вам дают на основе ваших преступлений против человечества?

– Дергаешь, блядь, за волосы? Что мы сейчас делаем – мы в сучьих боях? – мои слова лишь подливают масло в огонь, который и без того бушует внутри него.

Я мог бы дать ему отпор, пока он швыряет меня на пол, сделать большее, чем просто останавливать себя, пока мои ладони врезаются в деревянный пол, удерживая меня от удара головой о твердую поверхность, но я этого не делаю.

Носок его вингтипа³ ударяет мне по ребрам, заставляя кряхтеть от внезапного дискомфорта. Я переворачиваюсь на спину, с усмешкой выдыхаю и смотрю в потолок, задаваясь вопросом, смеется ли Бог так же, как я сейчас, радуясь тому, что дьявол понес наказание на земле.

Мой смех выходит холодным и запыхавшимся.

Удивительно, что он находит смешным, когда видит, что я испытываю. Когда он прошел через то же, что и я. Комедии с участием Сета Рогена и Уилла Феррелла просто больше не смешат меня.

– Ты стареешь, – выдыхаю я. – Сейчас я их едва чувствую. Тебе стоит сходить в спортзал.

– Ах! – громко кричит он, наваливаясь на меня сверху, упираясь коленями в пол по обе стороны от моей груди, его кулак прочно соединяется с моим лицом. Я чувствую вкус крови из разбитой губы, металлический привкус согревает язык. – Я должен был просто убить тебя! Ты должен был умереть – это должен был быть ты!

Пульсирующая боль пронзает мой череп, когда он хватает меня за ворот футболки, приподнимая с пола только для того, чтобы швырнуть обратно. Черт, от этого у меня будет болеть голова.

Снова и снова он поднимает меня, чтобы швырять обратно. У меня кружится голова, в уголках глаз пляшут звездочки. Очередное сотрясение мозга добавилось к растущему списку травм, полученных от человека, который меня создал.

– Тогда сделайте это! Убей меня! – кричу я, чувствуя каждую унцию всего этого. Утопаю в этом. Позволяя этому полностью захватить меня.

Я слышу его тяжелое дыхание, когда он перестает меня трясти, и смотрю на человека, который когда-то учил меня бросать бейсбольный мяч. Который сажал меня на своих плечи, чтобы я мог смотреть поверх толпы. Человека, который смотрел на меня с отцовской любовью.

Теперь все, что я вижу в его глазах, лишь налитое кровью мучение, которое я вложил туда. Страдание, которое я подарил ему. Я убил в нем ту часть, которая верила в счастье, в добро, во все светлое.

Это моя земля искупления.

Вот что делает боль такой чертовски приятной.

Знание, что я ее заслуживаю.

– Я ненавижу тебя, – кипит он. Слюна слетает с его языка и падает мне на лицо. – Ты никто иной, как дьявол. Ты заплатишь за это, за все свои злодеяния.

Вот оно.

Мое милое прозвище. Его фаворит для меня.

Дьявол.

El diablo⁴.

Люцифер.

Когда-то в детстве я был ангелом, до того, как меня лишили благосклонности и оставили гореть.

Раньше я не возражал ходить в церковь. Когда была жива моя мама, и мы все были счастливы. Теперь я бы загорелся, проходя через дверь.

Мы остаемся тут, пристально уставившись друг на друга с достаточным презрением и яростью, которых хватило бы, чтобы питать энергией Нью-Йорк во время проклятого апокалипсиса. Глубокое дыхание и проклятая история, которая никогда не сотрется из наших воспоминаний.

Я взял человека, который мыслил логически и аналитически, и превратил его в дерзкого, импульсивного зверя. Я превратил его в более взрослую версию себя, мы оба оказались в собственной версии чистилища.

Я разрушил своего отца.

И каждый день он заставляет меня расплачиваться за это. Своими руками, своими словами, своей религией.

Ревущий сигнал, кажется, возвращает его к здравомыслию, и я сглатываю, пытаясь избавиться от сухости в горле.

– Добро пожаловать в клуб.

Я отталкиваю его руки от себя, когда он слезает с моего тела, оставляя меня лежать, не протягивая мне руку помощи для того, чтобы поднять меня. Не то чтобы я ожидал, что он мне поможет, но это стоит отметить.

Даже в свои семнадцать я выше его, когда встаю на ноги. Пара дюймов позволяет мне смотреть на него сверху вниз, волосы падают прямо на глаза.

– По крайней мере, имей мужество закончить, блядь, начатое в следующий раз.

Его плечи вздымаются, когда он глубоко дышит, возвращаясь к реальности. Он идет на кухню, берет со стола стакан с виски, подносит его к губам и залпом выпивает.

Ирония всего этого в том, что он хватает свою Библию со стойки рядом с ним.

– Ты думаешь, что Бог поможет тебе, когда ты топишь свою печень? Чревоугодие стоит довольно высоко в его списках того, что делать не следует.

Может, я и ублюдок, но, по крайней мере, я не лицемер.

Полностью игнорируя мое выступление, он заявляет:

– Не сомневайся в моей вере, сынок. И я не хочу, чтобы ты с ними больше общался. Сожжение той ивы стало последней каплей, Рук. Ты даже не представляешь, за какие ниточки пришлось потянуть, чтобы обелить тебя от этого.