Воздух в моих горящих легких густой и тяжелый. Ее сладкого аромата достаточно, чтобы в нем утонуть, он заставляет мою голову кружиться и вызывает эйфорию. Я следую за ее бледными пальцами, когда они находят ее центр, дразняще поглаживая вверх и вниз ее прикрытую щелочку.

– Ты хочешь искупить вину передо мной? Ты хочешь прикоснуться ко мне, пироман?

Я молил бы Бога, чтобы иметь возможность прикоснуться к ней прямо сейчас.

– Тогда пообещай мне. Больше никаких порезов. Больше никакой боли, – она сильнее надавливает на свой центр, маленький всхлип срывается с ее губ. – Обещай, что придешь ко мне. Мы сможем помочь друг другу. Я смогу помочь тебе.

Темное, влажное пятно образуется на ее тонких трусиках, и у меня текут слюнки, в груди ноет. Ее сиськи поднимаются и опускаются в устойчивом ритме, а ее вздохи начинают становится более беспорядочными.

Вожделение и страдание кружат у меня в голове.

Может ли ее быть достаточно, чтобы привести меня к прощению? Может ли ее быть достаточно, чтобы помочь мне отпустить?

Я не дурак. Я не верю в сказки, и долгое время я отказывался потакать самому себе в извращенном бреде о том, что она любит меня в ответ.

Но боль, которую я преследую, ничто по сравнению с болью от невозможности прикоснуться к ней. Невозможности обладать ей. Я мог бы научиться прощать себя, но я не хочу быть без нее.

Только не снова.

– Это не будет привлекательно, – говорю я хриплым голосом. – Моя боль – уродливый, всепоглощающий зверь, Сэйдж. Ты сможешь справиться с чем-то подобным?

– Ты не единственный, кто причиняет себе боль, когда становится слишком тяжело, Рук.

Я следую за ее руками, когда она убирает их от центра, тянется за спину, расстегивая молнию на платье, которое скрывает ее от меня. Она не торопится раздеваться, вытаскивая руки из рукавов и стягивая черный материал вниз, пока он не опускается на талию.

Я провожу языком по нижней губе, когда она соблазнительно стягивает его со своих ног и, закончив, отбрасывает ногой на пол. Мои глаза не могут понять, куда смотреть в первую очередь. На разгорающуюся голубизну ее глаз, на изящные изгибы, вырисовывающие ее бедра, или на упругие сиськи идеального пыльно-розового оттенка, умоляющие о моих губах.

Она была моим величайшим страданием. Та, которая распорола такую глубокую дыру внутри меня, что я никогда не думал, что смогу ее заполнить. Я привык к пустоте в своей душе.

Но она также и мое единственное спасение.

Единственный алтарь, которому я когда-либо рискнул поклониться.

Наконец я нахожу, куда смотреть, потому что она опускает руки перед собой, обнажая белесые шрамы, которые там находятся.

Они начинаются у основания запястья, перемещаясь вертикально вверх по рукам, пока не останавливаются прямо внизу изгибов ее локтей.

– Мой отец сделал выбор, и я тоже сделала, – выдыхает она. – Он хотел оставить меня, но я хотела убедиться, что он не получит ни одну из нас. Мы не должны страдать в одиночку, Рук.

Я встаю.

Она никогда не сможет привести меня в Эдемский Сад или к жемчужным вратам Рая. Слишком поздно для этого.

Но мы можем создать свой собственный мир. Наше собственное спасение на наших условиях. Наш собственный небесный город в царстве вечного огня.

Я хватаю ее запястья, загибая пальцы вокруг, рассматривая затянувшуюся кожу. Все эти швы, вся эта кровь, которую она, должно быть, потеряла. Она была совсем одна, такая чертовски несчастная, что хотела покончить со всем этим. Я бы никогда больше ее не увидел. Я бы потерял ее навсегда.

Это ощущается, как стремительный удар по яйцам, как резкий удар ножом в живот.

– Ты больше не нелетающая птица, Сэйдж. Ты феникс. Они пытались потушить твой огонь, но ты им не позволила. Ты возродила себя из этого пепла без помощи меня или кого-либо еще. Только ты.

Я лезу в передний карман, вытаскивая изящную золотую цепочку, и птичка в середине ловит свет.

– Умирать легко. Но можешь ли ты гореть ради меня?

Я не просто спрашиваю.

Я умоляю.

Она тянется, хватая висящий кулон, и проводит пальцем по позолоченному крылатому существу.

– Где ты это взял? – шепчет она, одинокая слезинка катится вниз по ее щеке, и у меня возникает плотский порыв слизать ее с нее. Поймать ее печаль и проглотить ее целиком, чтобы ей никогда больше не пришлось этого испытывать.

– Я переплавил его из жетона Кейна, – говорю я. – Как напоминание о том, что он никогда не сможет прикоснуться к тебе снова. Никто не сможет. Нет, пока ты не позволишь им.

Я вижу вопрос в ее глазах. Она хочет знать, что произошло, что я сделал, но она знает, что лучше оставить его невысказанным прямо сейчас.

Я беру металлическую подвеску и надеваю ей на шею, застегивая сзади так, что она идеально ложится в центре между ее ключиц. Она опускает взгляд на нее, пристально смотря мгновение, и сперва я не уверен, нравится ли ей он. Этот жуткий подарок.

Но когда она снова смотрит на меня, ее губы слегка приоткрываются, она дает мне свой ответ:

– Рук, я бы хотела, чтобы ты прикоснулся ко мне сейчас.

Мне не нужно, чтобы она говорила что-то еще. Это единственное разрешение, в котором я нуждался.

Я увлекаю своим телом ее за собой, заползая на стол и забираясь на нее. Моя талия между ее молочных бедер, и я прижимаюсь губами к ее губам, впитывая их красный цвет, пока они не набухнут от моих поцелуев.

Она стонет в меня, когда наши языки сплетаются, поглощая друг друга, изливая каждый отдельный кусочек грубой эмоций. Все мучения, все страдания в одиночестве, вся любовь.

У меня болит грудь. Мое сердце пульсирует, оживая впервые более чем за год. Приятно вознаграждать себя, а не наоборот. Эти раскаленные цепи, которые годами сковывали мое тело, начинают спадать сами собой.

Такие убогие, неполноценные, освобождающие каждую частицу меня.

Я двигаюсь губами ниже, неуверенный. Чувствительная кожа на ее шее на вкус больше как клубника или мед, но в любом случае этот вкус на моем языке является единственным, который я никогда не хочу забывать.

Чем ниже я спускаюсь, тем больше фиолетовых и красных отметок оставляю на ней. Я хочу отметить каждый квадратный дюйм ее тела, пока она не покроется мной целиком. Я никогда бы не прожил еще одного дня, позволяя всему этому чертову миру не знать, что она моя.

– Твои губы ощущаются так хорошо, – она хнычет, когда мои руки нащупывают ее сиськи. Мягкие и упругие, теплые и манящие мои пытливые пальцы. Я мучительно играю с ее сосками.

Я слишком долго отрицал правду, что она всегда была моей. И теперь я схожу с ума от мысли о том, чтобы обладать ею полностью, владеть каждым ее дюймом.

– Сейчас будет еще лучше, – шепчу я, оставляя затяжной поцелуй чуть выше ее трусиков. – Блядь, я скучал.

– По мне или?

– По тебе. Я скучал по тому, чтобы попробовать тебя на вкус, – я двигаюсь губами по ее обнаженному телу, – я скучал по тому, чтобы трахнуть тебя, я ни о чем другом не думал с тех пор, как ты ушла. Я больше ни к кому не прикасался. Я трахаю только тебя.

Одним махом я опускаю пояс ее трусиков вниз по ее ногам.

Я абсолютно изголодался по ней. У меня слюнки текут при виде ее блестящей, розовой киски, влажной и готовой для меня. Я слишком долго отказывал себе в том, чтобы ощутить ее пизду на своем языке. Я хочу свою дозу.

Располагаю свое тело между ее ног, вынуждая ее бедра раздвигаться, чтобы освободить место для моих плеч, я провожу языком от вершины ее клитора к отверстию. Она дергается подо мной, пытаясь прижаться своим сочащимся центром к моему лицу в погоне за трением, в погоне за удовольствием.

С радостью подчиняясь, я припадаю ртом к ее клитору, посасывая чувствительный бутон с достаточным нажимом, чтобы она это почувствовала. Я медленно кружу кончиком языка вокруг, дразня нас обоих. Я способен играть всего несколько секунд, прежде чем начинаю пожирать запретный плод между ее бедер.

Ее пальцы зарываются в мои волосы, подталкивая меня ближе к центру, желая большего. Мой горячий язык щелкает и кружит по ее скользким складочкам, и я затягиваюсь ей, как будто это мой последний прием пищи на земле.