Большие белые балдахины стратегически установлены для укрытия гостей, пока они едят. Круглые обеденные столы были безупречно декорированы каким-то дизайнером, который никогда, на самом деле, не получит одобрения за это. Все женщины в своих огромных шляпах и мужчины в пиджаках дополняют эстетику, словно идеально подобранные украшения.

Все упорядочено. Здесь нет детей, радостно бегающих вокруг и наслаждающихся солнцем, или слишком громкого звучания смеха.

Все это организовано так, чтобы звучать и выглядеть как богатство.

Все эти лица, в окружении которых я росла, мне хорошо знакомы, и все же до сих пор ни одного единственного искреннего разговора не состоялось ни с кем из них. Я вижу Лиззи, стоящую рядом со своей матерью и отцом, и задаюсь вопросом, ввалился ли он прошлой ночью пьяный и пахнущий духами другой женщины. Мне интересно, скрывает ли она все еще, кто она в действительности, под этим сшитым на заказ белым платьем.

Каждая влиятельная фамилия в Пондероза Спрингс присутствует сегодня, все здесь для того, чтобы отпраздновать переизбрание моего отца.

То, что он обеспечил себе жалостью и пропитанными кровью деньгами.

Когда я смотрю на их украшения и дизайнерские шмотки, кажется, что я впервые вижу их теми, кем они все являются. Один большой мираж из успешности и счастья. Издалека вы можете увидеть жизнь, о которой люди мечтают, но на самом деле, когда вы подойдете поближе, картина станет яснее.

Это все спектакль.

Шоу, которое они устраивают, пока заняты выкапыванием ям глубиной в шесть футов, чтобы закопать в них свои секреты. Демонстрируя могиле все свои скелеты, бесчестные поступки и отвратительные скандалы, оставляя впитываться в землю всю эту злобу.

Я не верю в призраков и привидений.

Но если какой-то город и проклят из-за грехов его жителей, то это Пондероза Спрингс. Он заставляет почву поглощать их зло, обогащая землю зловещими удобрениями. Сейчас это настолько очевидно для меня, что я могу чувствовать это, когда хожу тут.

– Я поцеловал тебя в первый раз прямо здесь.

Отвращение поражает меня, как автобус.

– Ты угрожал отрезать мне волосы ножницами, если я этого не сделаю, – говорю я, поворачиваясь, чтобы посмотреть на Истона. На нем накрахмаленная рубашка на пуговицах и темно-синие слаксы, его светлые волосы аккуратно зачесаны назад, придавая ему некий непринужденный тип привлекательности, тот, который я бы была способна отметить, если бы уже не знала, насколько отвратительным человеком он является.

– Кажется, мы помним все по-разному, – язвит он, засовывая руки поглубже в карманы.

– Мы многое помним по-разному.

Так много историй между нами двумя, подходящих под отношения, прежде чем мы даже поняли, что это означает. Когда мы были юными, он был другим. Мы были друзьями. Он был веселым и умным, всегда придумывал, чем бы заняться. Лазание по деревьям, езда на велосипедах, поедание мороженого.

Мы выросли вместе.

И я не уверена, когда он изменился, когда он стал тем, кем является сейчас.

Из друзей с самого рождения мы превратились во врагов.

Возможно, обстоятельства сложились бы иначе, если бы я смогла полюбить его. Может быть, я не стала бы бороться с этой жизнью так упорно, как я это делала. Возможно, я бы поддалась и стала той, в ком он нуждался, но даже будучи подростком, я понимала, что не хочу этого для себя.

Я делаю глоток своего игристого напитка.

– Что случилось с твоим лицом?

Пестрая повязка прикреплена к левой стороне его лица, защищая какую-то рану от инфекции.

Он скрежещет зубами, тянется вверх, дотрагиваясь до бинта и цокает.

– Я думал, ты закончила прикидываться дурой, Сэйдж.

Я хмурю брови, не имея ни малейшего представления, о чем он говорит.

– Ты реально не знаешь? – спрашивает он, усмехаясь. – Рук, твой психически ебанутый дружок сжег мне половину лица. Потребовалось два трансплантата кожи, чтобы исправить это, и все равно я буду ходить как урод.

– Почему у меня такое чувство, что ты сделал что-то, чтобы заслужить это?

Я начинаю уходить, когда чувствую, как рука Истона хватает меня за предплечье, притягивая ближе в его пространство. Я слегка теряю равновесие и вынуждена прислониться к его груди.

Вспышки наших прошлых отношений поражают меня, как удары хлыста, и инстинктивно я хочу сломать ему пальцы за то, что прикоснулся ко мне.

Он не имеет права.

Он никогда не имел, и мне стыдно, что в какой-то момент я думала, что оно у него было.

Его рот наклоняется к моему уху, заставляя мой желудок скручиваться.

– Нам раньше было хорошо вместе. Мы были счастливы. У тебя все еще может быть это, Сэйдж. Тот образ жизни, который ты всегда хотела, внимание, известность. У тебя все еще может быть все из этого. Все, что тебе нужно сделать, это вернуться ко мне.

Нет ничего, к чему стоит возвращаться, потому что я никогда ничего не оставляла. Все, что было у нас с Истоном, было фальшивкой. Обманом. Личность, которой я должна была быть для того, чтобы справиться с натиском жизни в этом городе.

– Отвали от меня, Истон, – цежу я.

На секунду, на краткий миг, я вижу мальчика, которого знала раньше. Того, с кем я дружила. До того, как он однажды проснулся другим человеком, мужчиной, который считал, что я была собственностью, тем, кого заботило только то, как его воспринимали.

– Было время, когда ты умоляла меня прикоснуться к тебе, Сэйдж Донахью. Время до Рука, до всего этого. Ты знаешь меня, ты выросла со мной. Я знаю, что мы могли быть счастливы, если бы ты просто впустила меня. Позволь мне показать тебе.

Паника охватывает меня, когда он придвигается ближе, я пытаюсь выдернуть руку из его хватки, но она только усиливается.

– Тебе лучше убрать от нее руки, Синклер, – я знаю этот голос. – Пока у тебя не расплавилась вторая половина лица.

Рук.

Его присутствие – темное облако в этот жаркий день, и меня поражает, насколько сильно мне не хватало тени. То, как он прислонился к дверному проему, скрестив руки, опровергает мои ожидания относительно того, насколько именно далеко он готов зайти, чтобы посеять хаос.

Хотя отец Рука присутствует на большинстве из таких сборищ, его сын никогда раньше не показывался среди такого рода толпы. Он не соответствует тому обществу, в котором они все живут. Тому, в котором жила я.

Я отдергиваю руку от Истона, отступая от него.

– Слышал о твоем несчастном случае, поджаренный. Нужно научиться быть более осторожным около мотоциклов – они нагреваются, – ухмыляется Рук, лишь подливая масло в уже ревущий огонь.

Мое сердце слегка подпрыгивает, когда я смотрю на него.

Его серебряное ожерелье на цепочке ловит солнечный свет, а мое внимание направлено на его обнаженную грудь, где у рубашки расстегнуты несколько пуговиц. Чернила, украшающие его кожу, частично видны, этого достаточно, чтобы заставить меня облизать губы, достаточно, чтобы заставить меня хотеть большего.

Он приподнимает одну темную бровь, давая мне понять, что он прекрасно осведомлен о том, что я трахаю его глазами.

Темно-фиолетовая парадная рубашка натянута на его широких плечах, черные брюки соответственно растянуты на подтянутых мышцах его бедер – это не то, что я привыкла видеть на нем. Но это начинает становиться тем, к чему я могу привыкнуть.

– Ой, – Истон дуется. – Все еще ревнуешь, что я трахнул ее первым или ты все еще расстроен тем, что она здесь, где ей самое место, вместо того, чтобы играть с тобой в притворство?

Рук отталкивается от дверного косяка, заполняя пространство своим присутствием. Я не упускаю то, как Истон отступает, как он всегда и делает.

– Вот тут ты заблуждаешься, Синклер, – говорит он. – Она никогда не притворялась, что получает удовольствие со мной.

Его бунт заставляем мое сердце ныть.

Ему всю его жизнь говорили, что он дьявол. Это была роль, с которой он смирился, та, что была его щитом от боли и остального в мире. Он всегда будет таким, это никогда не изменится.