Я не хочу сегодня танцевать.

Мне грустно, и все, что я хочу делать , – это оставаться в доме , подальше от остального мира.

– Но, мама, идет дождь, – бормочу я.

Она приседает на корточки, чтобы быть на уровне меня . Заправляя прядь моих отрастающих волос за ухо, она поглаживает ладонью мою щеку. Когда она так делает, мне хочется спать , потому что именно это она делает каждый вечер перед сном.

– У тебя сегодня был трудный день, да?

Я киваю.

Дети в церкви сегодня были особенно подлыми. Они все стояли вокруг меня, выкрикивая гадости о моем родимом пятне, придираясь ко мне, потому что я отличаюсь от них. Если бы я знал, что они будут такими жестокими, я бы не стал ничем делиться в воскресной школе.

Я бы просто промолчал .

– Дождь сразу все это смоет. Вся печаль и боль ускользнут с твоих плеч, очистив тебя. Лучшее время для танцев под дождем.

– Папа сказал, что мне просто нужно стать жестче.

Она смеется.

– Твой папа, должно быть, забыл, каково это, когда дразнят, потому что я открою тебе секрет, малыш. Твой папа не всегда был таким суровым. Он был мальчиком, прямо как ты, и носил очки, над которыми дети смеялись . Просто потому, что он отличался. Но это то, что мне понравилось в нем, то, что я люблю в тебе. Быть отличным от других означает, что порой ты будешь чувствовать себя одиноко. Но когда ты найдешь людей, которые примут эти отличия, они будут с тобой всю жизнь.

А потом мы танцевали под дождем.

Мы позволили дождю стекать по нашей коже, и я помню, что ощущал себя так, будто я скорее плавал, чем находился под ливнем. Я не заходил внутрь, пока не промок до нитки.

Я много чего почувствовал, когда моя мама умерла.

Но одиночество не было одним из этого.

Потому что у меня были они, и в момент, когда мы все встретились, я почувствовал, что меня поняли. Мне никогда не приходилось оправдываться, чтобы вписаться, они просто поняли меня. Они приняли меня. Шрамы, травмы и все такое. И прямо как говорила моя мама, они будут со мной всю жизнь.

– Сколько? – спрашивает Алистер, когда выходит в патио, Тэтчер и Сайлас следуют за ним.

– Девять дюймов⁶⁷, – я убираю сигарету от губ. – Это когда твердый. Или тебе также нужно знать размер без стояка?

Он закатывает глаза, выхватывая сигарету у меня из рук, и делает длинную затяжку, прежде чем снова заговорить.

– Сколько ты уже трахаешь Сэйдж?

Я прислоняюсь головой к стене, понимая, что этот разговор должен был состояться. Я знаю, пришло время рассказать им, но я просто не знаю, с чего начать.

Скрывать ее от них никогда не было злым умыслом или тем, что я не хотел, чтобы они узнали. Я думаю, это было потому, что я боялся сказать это вслух. Если я расскажу о нашей истории, о ней, в таком случае это станет реальным.

И это делает потерю ее еще более реальной.

– Мы хотели подождать, чтобы ты сам нам все рассказал, но нам нужно знать, что это значит для тебя, до того, как мы убьем кого-то за нее. Я не собираюсь добавлять еще одно тело в свой список из-за быстрого перепихона.

Я не удивлен, что они уже поняли.

Когда вы знаете друг друга на том уровне, на котором знаем мы, вы не упускаете почти ничего.

Мы знаем язык тела друг друга, интонацию, наши эмоции. Все это взаимосвязано — мы чувствуем друг друга. Так было всегда, сколько я себя помню.

– Мы не убиваем кого-то за нее. Как сказал Сайлас, это все также за Роуз.

– Но для тебя это не так, – говорит Тэтчер. – Это из-за Сэйдж, и, пожалуйста, не пытайся это отрицать. Я устал притворяться, что не знаю.

Я смотрю на Сайласа, его сдержанное поведение, поникшие плечи. Тот психически неуравновешенный взгляд, который был в его глазах ранее, исчез, но у меня такое чувство, что это не так.

Я видел, как он принимал лекарства на годовщину смерти Рози и каждое утро до этого в общежитии. Он принимал их по расписанию, но что-то все еще не так, и убедить его обратиться к врачу за новым медикаментозным лечением будет непросто.

Но с ним никогда не было легко.

– Сколько, – снова произносит Алистер, но на этот раз это не вопрос.

Я вздыхаю, почесывая затылок, знаю, что мне нужно сказать, но не знаю, как это объяснить.

– С начала выпускного года. Не предполагалось, что это будет что-то серьезное, я просто хотел закрутить принцессу в маленький клубок хаоса. Показать ей, что она ничуть не лучше, чем я, чем мы. Но потом она начала меняться, это начало меняться. Она оказалась не такой, как я ожидал. Лучше.

Трудно пытаться подобрать слова того, чем мы были. Как можно объяснить, что кто-то был всем и ничем одновременно?

Что она была первой после парней и Роуз, которой мне захотелось открыться. Чтобы она увидела меня всего, знала все. Потому что я думал, она примет это.

Я думал…

– Разве она не была помолвлена с Истоном во время выпускного года?

Я скрежещу зубами.

– Да, но я не знал об этом до самого конца. Я знал, что она все еще встречалась с ним, и я позволял этому продолжаться, потому что ей нужно было дождаться выпускного, чтобы порвать с ним. Ее родители слетели бы с катушек, я просто не знал почему. Я думал, это из-за меня. Я совершенно не обладал репутацией, как у Истона.

– Так вот почему торчащая палка из его задницы была особо раздражающей, – насмехается Алистер. – Так что произошло?

Все.

Ничего.

– Я узнал о помолвке, и она… — нахуй уничтожила меня. – Она порвала со мной. Выплюнула какое-то дерьмо о том, что я просто был этапом, что она никогда не планировала уходить от Истона.

– Так вот почему ты появился у моей двери? Я резал тебя из-за нее? – говорит Тэтчер тоном, близким к гневу, но с ним я никогда не знаю наверняка.

– Да, – я провожу руками по лицу с раздражением. – Я пытался вырезать ее. Я хотел наказать себя за то, что был таким, блядь, тупым, за то, что доверял ей. Но она как яд, чертова опухоль, мужик. Она просто продолжала заново расти, – я выпускаю тяжелый вздох. – Сейчас я не знаю, чему верить или что думать. Она созналась во всем о Кейне и рассказала мне, что ее принудили к помолвке. Очевидно, ее отец получал деньги от Стивена, а в обмен за это он требовал жену для своего сына. Потом Истон узнал о нас и угрожал взамен забрать Роуз. Так что она сделала выбор, и с тех пор мы ненавидели друг друга.

И вот она.

Моя истина, которая сгорает, превращаясь в дым.

Мой прелестный яд полностью на виду.

Произнесение этого вслух делает именно то, что я и предполагал.

Заставляет меня чувствовать себя еще большим идиотом.

Дураком, который влюбился в девушку, которой было насрать на него, и наихудшая часть в том, что я знал. Я знал, Сэйдж была опасным созданием. Что она была обмотана лентой предосторожности.

Безупречно создана.

Создана для обмана.

Утонченно окрашенная лягушка с неоновыми узорами, ошеломляющая медуза с биолюминесцентным свечением, экзотическая гусеница. Все создано для того, чтобы привлечь внимание и отпугивать опасность.

Я знаю, что она из себя представляет, и все равно гонюсь за ней, без понятия, насколько велик ущерб, который она мне нанесет.

– Какой был смысл скрывать это от нас? – спрашивает Алистер.

Я забираю у него сигарету обратно, наполняя легкие смолой.

– Какой смысл от твоего вранья о Дориане?

Они не единственные, кто может видеть ложь насквозь.

– Что ты собираешься делать, когда он выйдет из реабилитационного центра из-за проблем с наркотиками, которых у него никогда не было? Твои родители не смогут вечно держать его взаперти. Что ты собираешься сказать Брайар, когда она узнает правду? У всех нас есть свои секреты, и они выходят наружу, когда готовы, но не надо стоять здесь и делать вид, как будто у тебя их тоже нет.