Ее глаза застилает тонкая пелена слез, пока она держится за последние остатки своей гордости.

– Я так сильно хотела быть с тобой, Рук, – первые несколько слезинок падают, ее голос срывается. – Но Истон узнал о нас. Он узнал и ясно дал понять, что, если я не соглашусь на этот брак, они заставят Рози сделать это насильно, а я не могла так с ней поступить.

Она пытается вытереть свои щеки, но слезы текут слишком быстро, в этом действительно нет никакого смысла.

– Я уже была разрушена. Кейн уже сломал меня. Приучил меня к тому, что происходит в таком типе жизни. Розмари не была приученной – она была свободна и счастлива. У меня не было причины разрушить это, потому что в таком случае мне требовалось быть эгоисткой. Я достаточно уже ею была. Я просто пыталась защитить ее. Пыталась защитить тебя.

Я сомневаюсь во всем. В своей интуиции, в своем сердце, в своем разуме.

Границы честности и обмана размыты, зло и праведность снова смешались из-за грязи, просачивающейся из-под земли Пондероза Спрингс. Это заставляет меня усомниться, действительно ли она когда-нибудь лгала мне, если я потратил год своей жизни, ненавидя единственную девушку, которая зажгла во мне интерес и сохранила его.

Мне все равно.

Мне все равно.

Я…

– Кейн сделал что? – рявкаю я, нахмурив брови, проделывая оставшийся путь. Я позволяю своему гневу выйти на передний план, затмевая боль в моей груди на данный момент. Не желая смотреть в лицо тому, что может оказаться правдой. Не прямо сейчас.

Это слишком много, чтобы принять за один раз, и я даже не уверен, что верю ей. С ней никогда не знаю, чему верить.

– Это то, что ты...

– Сэйдж, – ворчу я. – Если тебе когда-нибудь не было наплевать на меня, ответь на гребаный вопрос. Что сделал с тобой Кейн?

Оцепенение застывает на ее лице. Как будто она отделяет свои эмоции от разума в попытке сказать это.

– Мужчина, о котором я рассказывала тебе в доме у озера, тот, кто прикасался ко мне, когда я была маленькой, – она кивает головой. – Это был Кейн.

Я чувствую себя так, словно горячее масло льется прямо на мою кожу, шипя и обжигая. Моя кровь бежит так быстро, что у меня начинает кружиться голова. Чем выше поднимается мой гнев, тем ниже становится моя боль, и мне нужно, чтобы она исчезла.

Потому что эта боль, которую я испытываю к ней, я хочу, чтобы она исчезла.

Мне нужно, чтобы она прекратилась.

Все это время я пытался вырезать ее из себя, хотя на самом деле я просто пытался разорвать связь, которую я создал с ней. Каждый раз, когда Тэтчер вонзал лезвие в мою кожу, это была лишь попытка не чувствовать эту боль по ней.

Ее боль. Ее печаль. Ее гнев.

Я чувствовал все это, как будто это было моим собственным, и в какой-то степени так оно и было.

И я ненавидел ее за то, что она разрушила нечто настолько сильное. Связь, которую мое сердце отчаянно пыталось отстаивать, отрицая, что она могла быть фальшивой. То, что у нас было, было настоящим.

И хотя Сэйдж остается равнодушной к своей травме, я – нет.

– Каждую ночь с десяти до тринадцати лет, пока он не уехал в академию, – она замолкает. – Но он это не то, что важно. Мне уже все равно.

Она оказалась настолько измученной собственной травмой, что ее не волнует то, что происходит с человеком, который травмировал ее, а только с тем, который забрал ее сестру. Она смирилась, вынуждена работать с человеком, который лишил ее невинности еще до того, как она поняла, что это такое.

С человеком, который украл ее крылья.

Я теперь почти ни в чем не уверен, кроме того, что хочу носить кишки Кейна в виде ожерелья.

– Ты идешь со мной.

– Зачем? Куда мы пойдем? – спрашивает она.

Я ловлю ее взгляд, видя девушку, которая возродила себя из последней искры, из ее собственных угасающих угольков.

Феникс.

Та, кто не оправдывается за то, в кого она превратилась, не извиняется, если ты подходишь к ней слишком близко и обнаруживаешь, что тебя обожгли.

Они вырвали ей крылья, но она заменила их на пепел и вечные крылья, сотворенные из самого горячего голубого пламени.

И чтобы она могла летать, я собираюсь срезать цепи, удерживающие ее прикованной к земле.

Но сначала…

– Есть теория, которую мне нужно проверить.

26. ВСЕ НАШИ СЕКРЕТЫ

Рук

– Нам нужно поговорить.

Дверь, которую я распахнул настежь, отскакивает от стены.

Я смотрю на Тэтчера, который уселся у изголовья кровати, ноги скрещены, и в молчании приподнимает бровь поверх книги.

– Нет необходимости хлопать дверьми, – говорит Алистер, откидываясь на спинку кресла, отворачиваясь от стола, за которым он сидел сгорбившись до нашего громкого появления. – Почему она здесь?

Я смотрю в сторону от себя и вижу Сэйдж, стоящую со скрещенными руками, с выражением фрустрации и замешательства на лице.

– Я бы сама хотела узнать, – бормочет она.

После того, как я угрожал проколоть все четыре шины ее машины и притащить ее сюда против ее воли, она согласилась поехать со мной.

Она знает, я не блефую и не принимаю отказа.

Мне это нужно.

Мне нужно понять, есть ли у меня просто иммунитет к ее нечестности или она на самом деле говорила правду. Я не могу больше рисковать с ней. Я не пережил бы еще одно предательство с ее стороны, ни снова, только не она.

– Ты в порядке? – бормочет Сайлас, сканируя ее лицо, а затем оглядывая ее тело сверху вниз. Без сексуального подтекста, он просто проверяет, чтобы понять, есть ли у нее какие-то травмы, но меня это раздражает. Он делает целенаправленные шаги в ее сторону, и я инстинктивно преграждаю ему путь.

Он останавливается, его ботинки касаются кончиков моих. Наши взгляды встречаются, и возникает невысказанный вызов, который происходит между нами двумя. Я не стал бы с ним драться, не из-за чего-то подобного, потому что знаю, это произошло не от желания, а от тоски.

Однако я все еще не собираюсь позволять ему нянчиться с Сэйдж, потому что она напоминает ему Роуз.

– Она в порядке, – ворчу я. – Ты принимаешь свои лекарства? – я не в состоянии остановить самого себя. Я не мог спросить его на кладбище – эмоции были слишком сильными, слишком свежими.

Но сейчас это совсем не он.

Он удерживает мой взгляд, не двигаясь.

– Мне не нужна нянька, Рук.

– Я не собираюсь повторяться. Ты принимаешь...

– Да.

Мы еще не закончили. Я знаю, что это не так, и я планирую сопротивляться этому, как только то, ради чего я сюда пришел, будет сделано.

Я оглядываюсь через плечо на Сэйдж.

– Я хочу, чтобы ты рассказала им в точности то же самое, что ты рассказала мне о Кейне. Все.

— Почему я должна...

– Сэйдж, – шепчу я ее имя, словно какое-то смертоносное, прекрасное заклинание. Темное и уединенное проклятие. – Хоть раз просто сделай, что я сказал.

Я знаю, она хочет воевать со мной, это то, что у нее прекрасно получается. Но она всегда хочет доказать самой себе, доказать мне, что она, наконец, говорит правду. Это требует некоторого времени, но она делает, как я прошу.

Я отхожу в сторону и наблюдаю за тем, как ее губы движутся. Как ее язычок щелкает, когда она произносит слова, в которых есть буква «л». Пытаясь уловить изменение в ее цвете глаз — что-нибудь, что покажет мне то, что я, возможно, мог упустить в первый раз.

Я никогда не чувствовал себя таким хладнокровным. Таким расчетливым. Это не то решение, в направлении которого я могу действовать взрывоопасно. Даже несмотря на то, что я хочу этого. Даже несмотря на то, что все, что я хочу сделать, – это поверить ей, чтобы я мог вырвать сердце Кейна Маккея прямо изнутри его груди и съесть его сырым.

Эту теорию я и хочу проверить.

Я хочу понять, уловит ли Алистер предательство в ее тоне, сможет ли Тэтчер увидеть прямо сквозь стены, которые она выстроила вокруг себя, ее истинные мотивы. Даже Сайлас – заметит ли он в Сэйдж генетическую привычку, которая была и у Роуз, когда она говорила маленькую невинную ложь.