– Прибереги свои язвительные замечания для подруг, – она натягивает капюшон и идет на кухню, избегая меня, но я следую за ней.

Я знаю, что должна уйти, пока не сказала что-нибудь хуже, но я не могу остановиться.

– Забавно. Шизик учит тебя быть такой смелой или ты просто сегодня вечером чувствуешь себя дерзкой?

– Не называй его так, – говорит она, захлопывая дверцу холодильника. – И вообще, что у тебя с ними за проблема? Они даже тебя никогда не беспокоили!

Мой язык становится быстрым, острым, смертоносным в считанные мгновения.

В чем моя проблема? Моя проблема?

– Они отбросы, Роуз. Из-за этого наша семья выглядит грязной! – кричу я в ответ.

– Неужели мама так глубоко засунула руку в твою костлявую задницу, что теперь использует тебя как марионетку? Знаешь, если бы я не знала тебя лучше, я бы сказала, что ты завидуешь.

– Завидую? Я? Чему? Твоей банде ментально неуравновешенных придурков? Умоляю тебя, – издеваюсь я, защищаясь.

Чему мне тут завидовать? У меня есть все, что я только могу себе представить.

– Завидуешь, что у меня есть настоящие друзья. Настоящие отношения. В то время как ты проводишь свои дни с фальшивым бойфрендам и бестолковыми людьми, которые могут вонзить тебе нож в спину, как только ты отвернешься. И все потому, что ты слишком боишься расстроить дорогую мамочку! – огрызается она, качая головой.

– Знаешь, может, у меня и не было бы проблем, если бы ты перестала раздвигать ноги перед фриками из Пондероза Спрингс. Боже, неужели ты не видишь, как на тебя смотрят люди? Ты ходячий аттракцион карни шоу⁸! – усмехаюсь я.

Она вздрагивает, отшатываясь назад, как будто я ударила ее по лицу, глаза наполняются грустью. Я говорю себе, что она заслуживает такой же боли, как и я. Я тону в такой жизни каждую секунду, а ей на все наплевать. Несколько резких слов ее не убьют.

Роуз подходит ближе ко мне.

– Нет, это твоя проблема, Сэйдж. Может быть, если бы ты перестала беспокоиться о том, что о тебе подумают люди, ты бы не была такой несчастной сучкой, – пройдясь по мне, она подталкивает меня плечом и проскальзывает мимо.

Оставляет меня тут, пока я теряю самообладание, с сердцем, ноющим в груди. Я прислоняюсь к стене, чувствуя, что ноги вот-вот подкосятся, но я не позволяю им этого.

Ледяная вода прямо у моего носа, и я стараюсь не дать ей просочиться в рот. Я отказываюсь делать это прямо сейчас.

Я глубоко вдыхаю и выдыхаю через нос, продолжая процесс до тех пор, пока мое сердцебиение не замедляется и вода не прекращает подниматься.

Я повторяю снова и снова:

Я – Сэйдж Донахью.

У меня есть все.

Я не утону.

Я выживу.

3. КНИГА ОТВЕРГНУТЫХ

Рук

– Ты отстойно целишься, – Сайлас смотрит на меня, пока дым поднимается с кончика моей «Свишер Свитс»⁹ с тропическим ароматом.

Я прикладываю самокрутку к губам, оставляя ее там, направляю пейнтбольный пистолет на табло футбольных команд. Мы лежим в нескольких футах от него, газон пробивается сквозь мои джинсы, практически обжигая мне задницу.

– Я согласился на вандализм. Но никогда не говорил, что у меня это хорошо получится, – я затягиваюсь косяком, позволяя обалденно пахнущему дыму проникать в легкие, доставляя мне это приятное ощущение кайфа, в котором я нуждаюсь время от времени.

Дело не в том, чтобы что-то заглушить, а в том, чтобы сдержать порыв. На несколько часов зуд в моей ладони утихает ровно настолько, чтобы я мог прожить день без шанса кого-нибудь поджарить.

Я вижу, как парень ведет себя как придурок или просто идет по улице с высокомерной ухмылкой на лице, и все, о чем я могу думать, – это о том, что бы он делал, если бы был объят пламенем и тонул в бензине. Для меня это нормально. Для меня странно, что никто другой так не думает.

Травка удерживает меня от мании убийства.

Плюс, она на какое-то время заполняет пустоту. Благодаря курению я меньше ощущаю опустошение.

Я стреляю лимонно-зелеными пейнтбольными шариками в доску, создавая еще больший беспорядок на уже покрытой поверхности. Под желтой и зеленой краской почти не видно того, что скрыто, а поскольку футбольный предсезон уже начался, они вряд ли обрадуются этому.

– Немного похоже на обряд посвящения. Последний розыгрыш футбольной команды, – говорю я, слегка покашливая, голова кружится, а тело гудит от осознания происходящего. Теплый летний воздух становится холоднее с каждым днем, приближающимся к осени. – Я чертовски ненавижу это место, чувак, но это последний год, когда мы все вместе. Последний во всем.

Сайлас держится отстраненно, почти не проявляет эмоций, но не потому, что у него их нет, а потому, что ему не нравится их выражать. Он очень редко реагирует на вещи, на которые обычные люди отреагировали бы, и, хотя я знаю, что он любит Роуз и заботится о нас, также я знаю, что взаимоотношения даются ему нелегко.

Общение с людьми. Понимание их.

Он другой – он видит мир не так, как все остальные, и иногда кажется, что ему на все наплевать, он всегда кажется лишенным чувства юмора и эмоционально холодным.

Даже когда он с Роуз, и она улыбается, он может лишь приподнять губы, но никогда по-настоящему не показывает, что счастлив, если только не посмотреть ему в глаза.

Я думаю, именно так Розмари проложила свой путь к его сердцу. Она смогла прочесть в его глазах то, чего никогда не выразило бы его лицо. Она увидела его душу, приняла эту информацию и попыталась понять ее.

Правда в том, что никто никогда на самом деле не узнает, что на уме у Сайласа. Мы никогда не сможем понять, что происходит, но я могу попытаться защитить его от этого. Даже если он ненавидит, когда я пристаю к нему с вопросами о приеме лекарств.

Потому что он защищает меня.

Что ж, это моя истина.

– Есть машины, – говорит он, когда свист пуль отдается у меня в ушах, а на вывеске взрывается еще больше краски. – Самолеты. Поезда. Метро. Много способов перемещаться, Рук. Это еще не все – мы просто должны найти работу, и ты больше не сможешь поджигать здания.

Я смеюсь, чувствуя, как что-то нарастает у меня в животе, когда действие травки начинает усиливаться. То есть он прав, и я знаю, что слишком много думаю из-за марихуаны, но меня все равно это пугает.

Слово «семья» исчезло в тот день, когда умерла моя мама.

И нашлось снова в загородном клубе, когда пытался взорвать фейерверк.

Отъезд из Пондероза Спрингс никогда не стоял под вопросом, но оставить их – это совсем другое чувство.

– А ты все еще намерен остаться? Не могу тебя отговорить? – спрашиваю я, хотя знаю, что у него нет причин уезжать, в отличие от меня.

– Нет, я останусь здесь, пока Роуз не закончит учебу. Она хочет учиться в Холлоу Хайтс, так что я буду с ней до конца, – в его голосе слышится прямолинейность, спокойствие, он настолько невозмутим, что даже незнакомец, проходящий мимо, понял бы, что он говорит серьезно.

– Твои родители не будут против?

– Они пытались заставить меня уехать с тех пор, как мне поставили диагноз, – он вздыхает. – Они любят меня, и я все понимаю. Они никогда не хотели видеть, как надо мной смеются, и до сих пор не хотят, но я не оставлю Роуз. Так что они знают, что меня не отговорить. К тому же, мне будет проще пройти стажировку в компании моего отца в Портленде.

У него единственного хорошие родители. Даже замечательные родители. Скотт и Зои успешны, счастливы, у них трое сыновей, и они любят их так, как должны любить родители.

Безумно, что даже тот, у кого стабильное окружение, все еще может стремиться к разрушению.

Я делаю еще одну затяжку, докуривая, и выбрасываю окурок на поле, зная, что он подпалит эту дерьмовую, фальшивую траву.

– Мы закончили предаваться ностальгии? У меня от этого болит голова, и нам пора идти забирать Роуз.

– Где она? – спрашиваю я, кивая головой и давая ему понять, что готов уйти.