Я приближаюсь к ней, пока она быстро трясет головой из стороны в сторону, отступая от меня с каждым моим шагом в ее направлении. В ее глазах бурлит страх, от которого у меня текут слюнки.

Это не имеет значения. Она может отступать сколько угодно. Она может убегать, если хочет. Это, блядь, не имеет значения, потому что теперь она в моей ловушке.

И я ни за что на свете не позволю ей выбраться из нее.

– Нет! – выкрикивает она. – То есть да, но я не собиралась этого делать. Мне просто нужно было, чтобы они выпустили меня, чтобы я могла помочь вам, ребята, добраться до моего отца. Я собиралась обмануть их, не вас. Мне просто нужно было, чтобы они доверились мне настолько, чтобы выпустить меня. Вот и все.

Я прикусываю нижнюю губу, ухмыляясь.

– А ты хороша в этом, да? Заставлять людей верить тебе.

Ее спина ударяется о переднюю стенку исповедальни. Прочное дерево, из которого она сделана, сражалось с жаром огня, оставаясь в большинстве неповрежденным. Я могу практически ощущать учащенное сердцебиение в ее груди.

– Я не вру, не тебе. Клянусь, это правда. Кейн работает с группировкой под названием «Ореол». Все они... они люди, которым мой отец должен денег. Они захватывают девушек в округе Пондероза Спрингс и продают их, – она протягивает руки вперед, выставляя ладони, как будто это остановит меня, помешает мне сделать то, что я хочу. – Я лишь хочу остановить своего отца, а потом уйду. Клянусь тебе. Как и в ту первую ночь возле дома у озера, я говорю правду. У тебя всегда были все мои истины, все они.

Так много вопросов проносится у меня в голове, я ошеломлен информацией, которую она только что выдала. Что за хуйня этот «Ореол»? Оба федерала нечисты? Она вообще говорит мне правду?

Я пытаюсь переварить информацию. Я пытаюсь осмыслить, чтобы принять то, что она сказала, и услышать ее слова, но я физически не могу.

Температура моего тела настолько высока, что моя одежда вот-вот расплавится. Мой мозг кипит, а багровый оттенок начинает просачиваться в уголках моего зрения. Я ждал целый год, чтобы заставить ее почувствовать эту боль, с которой она оставила меня. Это предательство. Я хочу причинить ей боль. Заставить ее заплатить.

Но вспышки о девушке на том причале, сломленной и разорванной на части своим прошлым, ударяют меня. Они проносятся в моей памяти на высокой скорости, орган внутри моей груди пытается привязаться к ним. Я опять там, снова оказываюсь в дураках.

Но я отказываюсь это делать.

Я приближаюсь к ней, хлопая ладонью по стенке исповедальни с такой силой, что мою руку жжет.

– Все. Что ты. Блядь. Делаешь. Это. Ложь, – цежу я, оскалив зубы, как бешеный волк, изголодавшийся по пище.

Ее руки упираются мне в грудь, пока она агрессивно трясет головой.

– Вот почему я не сказала тебе изначально, ты гребаный хрен! Неважно, что я скажу, ты мне не поверишь! Мне нечего тебе сказать, чтобы заставить тебя доверять мне!

Я на пределе. Я начинаю троить.

Из-за ее глаз.

Они, блядь, пылают. Ярко-голубые, как обжигающее пламя, сияя так, как они это делали, когда мы были вместе. Когда я думал, что она – нечто большее. Когда слова, слетающие с ее губ, были пропитаны святой водой.

Они так чертовски красивы, и это ранит.

Это еще больнее, чем порезы Тэтчера, больнее, чем удары Алистера, больнее, чем слова моего отца. Мне так чертовски больно, что я не могу дышать. Каждый вдох ощущается как иглы в моем горле.

И впервые в жизни я хочу, чтобы боль прекратилась. Мне нужно, чтобы это, блядь, прекратилось.

Нет, нет, нет, повторяю для самого себя.

– Потому что все, чем ты являешься, – это предательский, гребаный яд. Я доверял тебе, и посмотри, к чему это, блядь, привело.

Не позволяй ей снова так с тобой поступить , Рук. Не ведись на это . Это гребаная уловка. Прелестная отрава – яд, который все еще пульсирует по моим венам.

Я обхватываю ее хрупкую шею, используя этот рычаг, чтобы рывком притянуть ее ближе к себе. Ее запах совсем близко и только для моего обоняния, что вызывает покалывание. Я прижимаюсь к ней своей талией, чувствуя, насколько она мягкая в противостоянии мне. Чувствую, насколько было бы легко ее сломать.

Мой член напрягается, натягивая джинсы.

Когда-то я считал, что она ощущается ангельски в моих руках. Некий ангел, который забрел слишком далеко от дома и оказался в тисках чего-то зловещего.

Теперь она ощущается лишь как грех.

Грех.

Первобытный, горячий и аморальный.

Это единственное, чего я лишаю свое тело вот уже год. Отказываюсь от искушения, наказываю самого себя за то, что сейчас непосредственно передо мной. И я не знаю, как я собираюсь сохранить контроль.

– Я никогда не лгала тебе, Рук. Не в том смысле, в каком ты думаешь, – она судорожно хватает воздух напротив моей хватки. — Я хотела, чтобы ты держался…

– Самое низменное, самое черное, самое дальнее от Рая, – перебиваю я ее, сжимая пальцы настолько, чтобы она заткнулась. – Вот куда попадают предатели. Ты знала об этом? Вот куда я собираюсь, нахуй, отправить тебя.

Я не хочу слышать ее оправданий. Я больше не хочу слышать никакой лжи.

Теперь моя очередь причинить ей боль. Теперь ее очередь понести наказание.

– Предательские шлюшки, как ты, заслуживают наказания, – рычу я, поднимая руку к ее лицу, вынуждая ее губы морщиться, когда мои пальцы сдавливают ее щеки.

– Ты звучишь ужасно, блядь, ханжески для парня, которого они прозвали Люцифером. Разве ты не должен вознаграждать за грех? – язвит она, ее голос густой и вязкий, как сироп от кашля, оставляющий мне горечь.

Борется со мной именно так, как я хочу от нее.

Я уже не хочу, чтобы она была сломлена. Я хочу, чтобы она была гребаным бойцом, чтобы это ощущалось еще лучше, когда я буду издеваться над ней.

Мой ремень зарывается в мягкую плоть ее живота, когда я использую свободную руку, поглаживая ее задницу, заставляя эту коротенькую, коротенькую джинсовую юбку задираться. Мои пальцы медленно движутся между ее ног, нависая над ее киской, прямо поверх ее трусиков.

Жар, излучаемый между ее ног, делает мои колени чертовски слабыми.

– Нет, Сэйдж, это мой ад. Мое царство. Мои гребаные правила. Я вознаграждаю только хорошеньких маленьких шлюшек.

Прямо как я и предполагал, она задыхается, открывая рот. Я сразу плюю на ее розовый язык, используя руку на ее лице. Сжимаю ей челюсть, закрывая так, что она вынуждена проглотить.

Мои губы обрушиваются на ее, в моем нутре желание сблизиться. Это все зубы и язык. Ее яд сладкий на вкус, слишком, блядь, сладкий. Она прижимается ко мне, двигая своим ртом напротив моего, соответствуя моему одичавшему голоду.

Я изливаю все свое отвращение, исцеляя ее своим языком, проклиная ее своим ртом. Я сильно прикусываю ее нижнюю губу, слегка оттягивая, когда поднимаю руку между ее бедер, пропитывая ее же влагой, которая прилипает к моей коже.

– Чертовски жалкая. Посмотри, насколько ты мокрая. Как долго ты думала об этом? Обо мне?

Ее лицо вспыхивает, щеки горят от смеси удовольствия и смущения.

Я опускаю руку с ее лица к передней части ее футболки с глубоким вырезом, хватаюсь за материал и дергаю вниз. Разрыв ткани эхом отдается в воздухе, и я остаюсь смотреть на ее молочные сиськи, выглядывающие из ее черного лифчика.

Моя голова опускается, и я глубоко вдыхаю, наполняя свои легкие ее запахом. Я провожу одним долгим, медленным облизыванием от ложбинки между грудей к шраму, который проходит вдоль ее ключицы. Такой же шрам на моем теле начинает пульсировать.

Целый год я лишал сам себя этого, а теперь запретный плод тает у меня в руках. Все, о чем я могу думать, – это о пиршестве. На данный момент моего самоконтроля не существует.

Я разворачиваю ее тело кругом и прижимаю ее к стенке исповедальни. Она тянется и хватается за деревянные брусья, которые разделяют две кабинки. Я использую обе свои руки, чтобы поднять ее юбку, задирая ее вверх до талии, пока вся ее задница не становится видна.