– Маленькие мальчики, у которых есть проблемы с мамочками, которые считают, что во всех их проблемах виноват весь мир, и справляются с этим, устраивая пожары. Сколько вам было лет, когда умерла ваша мама? Шесть или семь? Порывы начались до или после?

Есть что-то такое, что я уважаю в парнях, готовых сказать то, что думают, без страха последствий. Я ухмыляюсь, наслаждаясь тем, как он стоит и думает, что все про меня понял.

Мое увлечение огнем это то, чем я всегда обладал — я всегда стоял слишком близко к камину, играя со спичками. Я родился с этим желанием; смерть моей мамы была лишь подтверждением этому.

Но что он не берет в расчет, так это то, что здесь нет никого, кто бы в совершенстве владел пироманией, как я.

– Ух ты, ты сам до этого додумался?

Брек материт меня взглядом, вероятно, раздраженный отсутствием моей реакции, моим отношением.

– Поджог – это три года тюрьмы, умник, ты в курсе?

Я вздыхаю, хватая шлем из-под подмышки и натягиваю его на голову. Подхожу ближе к своему байку, к ним.

Чем дольше я тут с ними нянчусь, тем больше времени Сайлас где-то там один.

– Тогда хорошо, что я ничего не делал.

– Послушай, – Маккей кладет руку мне на плечо, когда я перекидываю ногу через мотоцикл, оседлав сиденье. – Нам все равно, сделал ты это или нет. Ты нам не нужен. Ты хороший пацан с блестящим будущим, окончил первый семестр на отлично. Это трудно сделать в Холлоу Хайтс.

Я опускаю взгляд на его руку, провожу языком по внутренней стороне щеки и снова смотрю на него.

– Нам нет до тебя дела. Мы хотим знать о Тэтчере Пирсоне.

Спичка у меня во рту трескается ровно пополам, резкое сжатие моей челюсти слишком сильное для слабой веточки.

Тэтчер?

Если они хотят преследовать меня, прекрасно. Я способен справиться с такого вида заварушкой, особенно когда знаю, что им не на что ссылаться. Но прийти за ними не получится.

Я взял бы вину за все это на себя раньше, чем что-либо произошло бы с кем-то из них.

– А почему не обо всех? – говорю я, сбрасывая его руку с себя. – Как насчет этого. Ты и твой напарник престарелая задница отправитесь к черту, ладненько?

Я поворачиваю ключ зажигания на моем мотоцикле, но он работает всего несколько секунд перед тем, как Брек наклоняется и нажимает на кнопку быстрого выключения двигателя, заставляя мою челюсть сжаться.

– Прекрати это дерьмо, сопляк. Ты хочешь сесть в тюрьму за поджог, я не против. Мы даем тебе этого избежать. Появился свидетель, который утверждает, что Тэтчер причастен к убийству Грега Уэста, и все, что мы хотим знать, есть ли в этом хоть доля правды.

Свидетель?

Преступления, которое было совершено посреди глуши?

Гребаная чушь.

Если бы это было правдой, они бы увидели всех нас там. Эти не просто бы хотели узнать о Тэтче. Что наводит меня на мысль, что они играют в угадайку.

Они нашли изрезанное тело и пошли за парнем, чей отец был известен в такого же рода преступлениях, пытаясь понять, близко ли яблоко от яблони упало.

Подождите. Подождите минуту.

Осознание сбивает меня, как автобус.

Мне потребовалось больше времени, чем хотелось бы, но я знаю этих двоих. Это те же мужики, которых я видел с Сэйдж, как они разговаривали у театра на днях.

Свидетель? Ты имеешь в виду грязного, гребаного стукача.

Однажды лжец, лжец навсегда.

– Хотите правду? – предлагаю я, кивая головой. – Если еще раз дотронетесь до меня или моего мотоцикла, я переломаю ваши гребаные руки. У вас ни хрена нет ни на меня, ни на кого-то еще. Вы обвиняете меня в поджоге, в таком случае вот, – я протягиваю руки, – арестовывайте меня.

Можно было бы услышать, как падает булавка, когда они оба стоят, пялясь на меня, застыв, как статуи, пытаясь найти другой способ заставить меня заговорить.

– Так я и думал. Я закончил тут. В следующий раз, когда захотите поговорить, делайте это с моим адвокатом.

Я поворачиваю ключ, движок громко набирает обороты, и выкручиваю запястье на себя, прогревая двигатель, прежде чем выехать с парковки, оставляя их позади.

Мои мысли несутся, гнев пульсирует в венах.

Я знал, что нам не следовало доверять ей. Я понимал, что это неправильно, я понимал, что она лжет. Я пытался убедить Сайласа не позволять ей ни во что вмешиваться, но он был настойчив.

Я резко нажимаю на газ, выезжая из ворот Холлоу Хайтс.

Мне необходимо убедиться, что с Сайласом все хорошо прямо сейчас, что с ним все в порядке.

А потом я разберусь с Сэйдж.

***

Я не верю ни в Рай, ни в Ад.

Что является странным открытием для парня, которого все считают результатом поклонения Сатане.

Я верю, что когда мы умираем, мы умираем. Вот и все.

Мы перестаем существовать и начинаем разлагаться, пока не становимся ничем иным, кроме как еще одним фрагментом почвы.

Нет вечного проклятия или райских врат.

Только тьма.

Вот во что я верю.

Однако моя мама так не считала.

Она таскала меня на кладбище каждый праздник, каждый день рождения, чтобы я мог отдать дань уважения бабушке и дедушке, которых я даже никогда не встречал. Потому что она верила, что посещение могил – это способ дать мертвым знать, что мы не забыли о них в мире живых.

Заставляя меня ходить туда, она таким образом передавала мне память о них в надежде, что однажды я сделаю то же самое вместе со своими детьми. Так что, даже несмотря на то, что они давно умерли, память о них остается живой.

Ей было бы грустно знать, что я больше не навещаю своих бабушку и дедушку. Я перестал делать это, когда она умерла, но я навещаю ее и Рози.

Мою маму похоронили на семейном кладбище моего отца, а Роуз похоронили на местном кладбище Пондероза Спрингс. Где они оставляют разлагаться все тела из этого города.

Где все мокрое.

Земля под моими ботинками плотная, а воздух ощущается влажным, когда я вдыхаю его, и весь этот туман, кажется, прилипает к моей одежде, оставляя после себя остатки воды. Туман стелется по холмам, окутывая забытые могилы, словно шерстяное одеяло.

В это время дня посетителей мало, особенно перед наступлением сумерек, когда солнце начинает садиться. Лично я считаю, что это лучшее время для посещения.

Это практически ощущается, как будто мир живых отступает, а те, кого уже давно нет, пробуждаются.

Сайлас повернут спиной ко мне, прислонившись к ее надгробию, на земле рядом с ним букет пионов.

Беспокойство спадает с моих плеч, потому что я знаю, он дышит. Он жив.

Но эта боль не проходит, потому что я знаю, он страдает.

– Иногда ты бываешь здесь, – я слышу его шепот, его голос трескается от горя. – Я могу чувствовать тебя, твой запах в воздухе. Я слышу твой смех в своих ушах и оборачиваюсь, ожидая, что ты будешь здесь, но тебя нет. Не так, как я бы хотел, чтобы ты была. Иногда по ночам я вижу тебя, и мы разговариваем, но я знаю, на самом деле это не ты. Это мой разум разыгрывает злую шутку.

Я нервно сглатываю, понимая, что сейчас не время расспрашивать его о лекарствах, но я не позволю этой болезни забрать его. Не тогда, когда я знаю, что при правильном лечении он может прожить долгую жизнь.

– Им нравится видеть, как мне больно. Поэтому они посылают мне видения о тебе. Они питаются моей болью, детка. И они становятся сильнее с каждым днем, что я здесь без тебя. Они пытаются вырваться наружу, – он прижимает руки к вискам. – И я больше не знаю, как их остановить. Так что мне нужно, чтобы ты вернулась, хорошо? Пожалуйста, мне просто нужно, чтобы ты вернулась. Детка, мне нужно, чтобы ты спасла меня.

Его голова опускается, а плечи сотрясаются, дрожат под тяжестью его тоски.

Тогда я подхожу к нему, падаю на мокрую землю, и позволяю ей насквозь пропитать мои джинсы. Ему не нужно поднимать голову, чтобы понять, что я здесь. Он чувствует мое присутствие.

Я смотрю на ее надгробие, мои глаза горят от эмоций.