Я больше не на этой сцене. Я все еще в актовом зале, но это зал моей старшей школы. Там я с Руком, сталкиваюсь с его гневом после того, как он узнал обо мне и Истоне, о помолвке. Все по-прежнему, в моей груди ножи, когда он умоляет меня сказать ему, что я лгу, что это какое-то недопонимание. Все эти чувства здесь, они живы, они кружатся вокруг меня.

Только все по-другому. На этот раз вместо вранья, вместо того, чтобы разрывать его сердце в клочья своей жесткой ложью, я говорю ему правду. Я говорю ему то, что всегда хотела сказать — что меня заставили обручиться, чтобы защитить мою сестру, и все это напрасно.

– О, мой Лизандр! Клянусь крепчайшим луком Купидона, его стрелою лучшей, золотой, Венериных голубок чистотой, огнем, в который бросилась Дидона, – я делаю паузу, сцена настолько интуитивно интенсивная, слишком реальна. У меня перехватывает дыхание.

Я трясу головой, перевожу дыхание и продолжаю.

– Когда коварный из Троян под парусом замеченный бывал, посредством всевозможных мужских клятв, нарушенных безбожно, в таком количестве, что женщинам догнать их невозможно, в том самом месте, что мне обозначил, – я снова делаю паузу, мой голос срывается. – Я завтра непременно буду там.

Гермия обещает встретиться с ним, чтобы они могли сбежать вместе, жаль, что это обещание я не смогла дать Руку. Слова, которые я хотела бы произнести. Мне больно от того, что я не могла сказать, что я на самом деле чувствовала, что я не могла показать ему свои истины, когда это было важнее всего.

Говорят, ты никогда по-настоящему не осознаешь, насколько дорог тебе человек, пока он не уйдет.

А когда он ушел? То забрал меня настоящую с собой.

Оставив лишь дым, который задержался, заполняя пустоту.

Ту меня, которой я всегда хотела быть, она принадлежала ему, и я знаю, что никогда не получу эту версию себя обратно.

Думая о нем, вспоминая все снова, мои чувства обостряются. Я вновь ощущаю его запах или, скорее, дым. Я улавливаю запах травки, фруктовый и мускусный, атакующий мою дыхательную систему.

Внезапно раздается хлопок, громкий, как раскат грома, звук, который отвлекает меня от сцены, от прошлого и возвращает обратно в реальность.

– Рад знать, что ты все еще умеешь так врать, – его голос заставляет меня вздрогнуть. – Извини, продолжай.

Я прищуриваюсь в поисках его лица среди рядов, замечая его тень сзади, но он начинает двигаться по проходу, приближаясь к свету.

У меня внутри все переворачивается, когда я вижу порез на его губе. Он не от Алистера или его отца, а от меня. Я сделала это с ним. Пока я тонула в жалости к себе и злости, я вымещала это на нем, на Сайласе. И Рук, он позволил мне. Он позволил мне причинить ему боль.

Самокрутка зажата между его губ, дым клубится вокруг его головы, когда он стоит перед сценой, смотря вверх на меня. То, как у него отросли волосы, заставляет меня хотеть измерить их пальцами. Они аккуратно заправлены за уши, но все равно выглядят растрепанными.

– Что тебе надо от нас?

Прямолинейно и сразу к делу.

Глупо с моей стороны было думать, что он будет здесь по какой-то другой причине, кроме как усомниться в моих мотивах.

– Я уже говорила вам. Я хочу помочь поймать Фрэнка. Я сделаю все, что вам нужно, ребята. Я хочу, чтобы он исчез. Как только все закончится, я уберусь отсюда, – отвечаю я искренне.

– И что? Я должен просто поверить тебе на слово?

– Сайлас так и сделал.

Эти слова останавливают его.

После «Вызова» Сайлас появился в моем общежитии, чтобы поговорить. Я извинилась за все те вещи, что наговорила о Роуз. Я знаю, что это была не его вина, но в тот момент мне нужно было кого-то обвинить. С моей стороны было эгоистично так поступать. Он продолжил, сказав мне, что я уже вовлечена, даже если ему это не нравится. Что он предпочел бы, чтобы я помогла им, чем сделала это самостоятельно и подвергла себя смерти. Потому что очевидно, что людей, с которыми мы столкнулись, не волнуют убийства невинных девушек.

Он согласился с моими условиями, позволил мне стать частью будущих планов. Но он ясно дал понять, что после смерти Фрэнка я должна уйти. Он не хочет, чтобы я была здесь.

Я тоже не хочу, чтобы я была здесь.

И хотя я уверена, Тэтчер и Алистер не были довольны этим, они поддержали его решение. Но не Рук.

– Сайлас позволяет чувству вины затуманивать его рассудок, – уверяет он меня. – Сайлас не знает, что ты – змея в траве. Что ты всегда играешь роль. Он не знает тебя. Не так, как я.

Я знаю, что нет способа исправить то, что было разрушено между нами двумя — ущерб уже нанесен. Но я устала притворяться, что ненавижу его, даже если он на самом деле презирает меня.

Я все еще злюсь, что никогда не получала от него большего, а я отдавала ему всю себя. Но я не испытываю к нему ненависти. Никогда не испытывала.

Я бы ни за что не смогла.

Долгое время я думала, что ненавидеть его будет проще. Это был способ сохранить его огонь близко к моему сердцу. Это мой способ избегать страданий от потери его, потери нас. Сейчас я просто слишком устала, чтобы притворяться. Симулировать что-то.

Я не хочу каждый раз вгрызаться друг другу в глотки, пока я участвую в этом деле, особенно учитывая, что он все еще непреклонен в том, чтобы скрывать от своих друзей то, что между нами было.

Я тяжело вздыхаю и подхожу к краю сцены, опускаясь, чтобы присесть. Мои ноги свисают с края, я тру ладони о бедра, прежде чем сказать:

– Что ты хочешь услышать от меня, Рук? Что мне нужно сказать, чтобы это было как можно более безболезненно?

Он вытаскивает изо рта косяк, облизывая пересохшие губы.

– Ничего между нами никогда не будет безболезненным, Сэйдж, – его глаза обжигают меня. – Но ты можешь начать с того, что расскажешь мне, с кем это ты разговаривала до того, как пришла сюда.

Я посмеиваюсь, качая головой.

– Теперь ты преследуешь меня? – я вопросительно приподнимаю бровь.

– Нет, я случайно оказался поблизости. Мне просто кажется подозрительным, что ты снова появилась здесь, волшебным образом выпущенная из психушки, в которую тебя поместил твой отец, – он выпускает кольцо дыма в мою сторону, наклонив голову. – Теперь ты болтаешь об этом с двумя парнями, которые очень похожи на федералов.

Я подумываю о том, чтобы рассказать ему прямо сейчас, но даже если я это сделаю, он не поверит мне. Думаю, он поверил бы в эту историю меньше, чем в ложь, которую я собираюсь рассказать. Все и вся, что я скажу Руку Ван Дорену, никогда не будет воспринято как истина.

Больше никогда.

– Они друзья моего отца. Я думаю, они из совета. Мы просто столкнулись, и они поздоровались. Ты не против? Мне можно здороваться с людьми? Или ты просто ревнуешь?

Я не должна быть такой язвительной по отношению к нему, не тогда, когда я знаю, почему он спрашивает, но я ничего не могу с собой поделать. Я не могу не проверить эту иррациональную теорию о том, что его вопросы вызваны какой-то формой ревности.

Он проводит языком по внутренней стороне щеки, глубоко дыша через нос, когда подходит чуть ближе ко мне. Его тело касается моих коленей.

– Ревную? Кого именно? Девушку, которую я использовал, чтобы трахать? Если бы это было так, я бы ревновал практически каждую девушку в кампусе.

Сквозь пелену дыма я вижу его радужки.

Глаза, пылающие адским огнем.

Такие чертовки яркие и всегда обжигающие.

Этот его комментарий колет еще сильней. Зная, что он смотрел на других девушек такими глазами, был в них, и более того, они прикасались к нему. Меня тошнит от этого.

Представляю, как они проводят пальцами по его ключице и спрашивают, откуда у него этот шрам. Интересно, говорит ли он им правду.

Что в какой-то момент он считал нас родственными душами и пытался заставить судьбу согласиться с нами. Что такой же есть на девушке, о которой он когда-то заботился.

– Что ж, если это все, тогда ты можешь идти. Я ответила на твой вопрос, – я прижимаю руки к полу сцены, готовая подняться, чтобы взять свои вещи, но он останавливает меня.