– Ударь меня! – кричу я ей в лицо, полный токсичного безумия и сдерживаемых эмоций, с которыми я не полностью разобрался. Те, что я похоронил глубоко, глубоко внутри, когда мы расстались. Они все выкопаны, заставляют меня хотеть сделать все те вещи, о которых я не перестаю думать с тех пор, как она вернулась.

Разрушить ее.

Сломить ее.

Заставить ее усомниться в том, кто она. Именно так, как она поступила со мной.

– Ударь меня, блядь!

Плотина прорывается. Это спичка в бочке с порохом. Последняя капля для нее.

Она наносит один сильный удар кулаком по моей челюсти, в процессе задевая мою губу. От силы удара моя голова откидывается вправо, и я чувствую, как кровь тут же затекает мне в рот. Терпкий металлический привкус обволакивает мои вкусовые рецепторы, и укус от пореза на моей губе болит.

Я резко поворачиваю голову обратно, пристально смотря ей в глаза, вижу, как они расширяются и наполняются слезами, она закрывает рот руками. Она шокирована тем, что способна на что-то подобное, что ее подтолкнули к этой грани.

Каждый способен на что-то отвратительное. Все дело в подходящем времени, в правильной мотивации и эмоциях.

– Что с тобой не так? – шепчет она. – Почему ты позволил мне это сделать?

Я не предвидел, что этот вопрос вызовет у меня реакцию.

Я не ожидал, что он перережет мне горло, как лезвие бритвы, и выжжет все в моей душе, не оставив ничего, кроме неподдельной честности.

Со мной многое не так.

Но прямо сейчас есть только одна вещь, которая реально ебет меня.

Мои пальцы обхватывают ее затылок, сжимая прядь волос и притягивая ее лицо вплотную к своему. Наши носы ожесточенно сталкиваются, так близко, что у меня нет выбора, кроме как ощущать ее запах, вдыхать ее впервые за прошедшие месяцы.

– Ты, – огрызаюсь я, ненавидя вкус этой правды на своем языке. – Ты – это то, что со мной не так. Ты снова здесь. Ты разгуливаешь по кампусу, появляешься на утесе. Ты, блядь, существуешь.

Мое дыхание обдувает ее лицо, заставляя ее дышать с трудом. Заряд трения щелкает между нашими губами.

– Тебе не нужно этого делать. Хватит, – говорю я ей. – Ты хочешь погрустить? Ты хочешь оплакивать свою сестру? Ты берешь и делаешь это, но тебе не стоит сеять хаос среди всех остальных, Сэйдж. Тебе не стоит причинять боль Сайласу или кому-либо еще, потому что ты злишься и страдаешь. Мы тоже потеряли ее. Мы все потеряли ее.

Я не оставляю ей ни времени, ни возможности ответить мне. Я хочу, чтобы она осознала это, прочувствовала это, чтобы в следующий раз, когда она будет скучать по Роуз, она не срывалась на людях, которые этого не заслуживают.

Потому что она выше этого.

Я знаю, каково это – быть объектом в чьем-то горе и трауре. Я знаю, каково это – быть козлом отпущения, быть боксерской грушей для того, кто потерял частичку самого себя.

Я не позволю ей превратиться в моего отца, потому что она лучше.

Она оседает на сиденье, когда я отпускаю ее, убирая самого себя из ее пространства. Я бросаю взгляд на толстовку Сайласа на ее коленях, ее руки нервно теребят ее.

– И ты, блядь, не наденешь ее, – добавляю я только для того, чтобы утолить свою иррациональную ревность, выхватываю материал у нее из рук и захлопываю дверь.

Я в бешенстве, мне холодно, и я хочу убраться на хуй из этого места. Мне необходимо уйти от нее, от того безумного дерьма, которое она заставляет меня хотеть сделать, и от того, что она заставляет меня чувствовать. Вдыхаю глубоко воздух вдали от нее, я грубо тру затылок.

Я знаю, что мне нужно. Мне нужно выплеснуть немного агрессии. Я хочу спарринг с Алистером. Прокатиться. Получить порезы от Тэтчера. Что-нибудь, что заставило бы ее исчезнуть, пусть даже на секунду.

Брайар и Лайра прощаются, уезжая вместе с Сэйдж в общежитие, и оставляют нас здесь, чтобы мы могли осознать все то, что только что произошло.

– Что, черт возьми, это было, Ван Дорен? – обвиняет Алистер, когда я завожу свой мотоцикл, давая двигателю прогреться в такую холодную погоду.

– Это я защищал Сайласа, что еще это могло быть? – огрызаюсь я в ответ, слишком взвинченный, чтобы добавить его позицию к списку вещей, с которыми мне приходится иметь дело.

– Я не нуждаюсь в твоей защите.

– Ага? Точно так же, как ты не нуждаешься в том, чтобы я проверял, принимаешь ли ты лекарства? Или для тебя нормально называть кого-то именем своей умершей девушки? – мой взгляд фокусируется на Сайласе, когда я швыряю его толстовку обратно ему.

Неужели он не осознает, что все, чем я занимаюсь с тех пор, как Роуз умерла – это защищаю его? Присматриваю за ним? Трачу каждую секунду, пока не сплю, убеждаясь, что с ним все в порядке, что он жив?

– Все успокойтесь, – вмешивается Тэтчер. – Это была долгая ночь, и всем нужно просто расслабиться, хорошо?

Он прав. Как всегда. Единственный голос разума, когда наши темпераменты вспыхивают.

Но я не могу себя контролировать, когда это касается ее. Кажется, что каждое чувство, каждая эмоция обостряются, когда она рядом, когда о ней говорят. Не имеет значения, сколько раз я пытался вырвать ее из своей системы, она лишь находит способ заползти обратно, превращая меня в кого-то, кого я не узнаю, в кого-то, кто злится на своих друзей, потому что они смотрят на нее определенным образом или угрожают ей.

Предполагалось, что это будет игрой для меня, чтобы сломать хорошенькую, маленькую черлидершу. А в итоге я оказался тем, кто облажался.

На хуй чувства.

На хуй все это.

– Вот, – Алистер бросает мне пачку сигарет. – Нам всем нужно по одной.

Я вытягиваю изнутри одну из белых палочек и зажимаю ее между губ, затем передаю пачку Сайласу. Прикуриваю от своей зиппо и вдыхаю снимающий стресс дым в легкие.

– Шесть минут, – говорит Тэтчер. – Каждая сигарета отнимает у вас шесть минут жизни, вы знали об этом?

Я не могу удержаться от легкого смешка.

– На шесть минут ближе к цели.

Дым выходит кольцами, закручиваясь вокруг в ночи. Голова тяжелеет из-за легкого гула, от прилива никотина. Бывает, я вспоминаю, когда мы были моложе, четырнадцатилетние и курящие на утесе, размышляющие о всех тех хаотичных вещах, что хотели сделать в Пондероза Спрингс до нашего отъезда.

Задумываюсь, как, черт возьми, мы оказались здесь?

Все мы еще более измучены и запутаны, чем были когда-то, проводим каждый день, приближаясь все ближе и ближе к могиле.

– Немного опоздали на сегодняшнюю игру, мальчики. Это единственное, в чем вы, ребята, были хороши, и, посмотрите, теперь мы можем выиграть и без вас. Выглядит так, как будто это место хочет сказать вам, что пришло время, чтобы вы шли на хуй отсюда.

Как раз когда я подумал, что вечер становится спокойнее, король подливания масла в огонь решает поднять свою престижную башку.

Последний человек, которому следовало бы говорить мне дерьмо сегодня вечером.

Наша история длинная, грязная, начиная с начальной школы, и да, тогда он был таким же надоедливым, как и сейчас.

Оглянувшись через плечо, я вижу Истона, вальсирующего через парковку с таким видом, как будто она принадлежит ему. Он везде так ходит, как будто все, где он ступает, принадлежит ему, как будто это уже его собственность.

Чувство собственной вседозволенности, которое он несет в себе, воняет на многие мили.

– Кажется, единственной причиной, почему ты выиграл, была девушка. Тебе не только нужен твой папочка, чтобы прикрыть тебя, теперь тебе нужны дамы, чтобы выиграть твои битвы? Если ты стремишься выглядеть, как бесполезная трата пространства, то ты преуспеваешь, Синклер, – комментирует Тэтчер, прислонившись к машине Сайласа и засовывая руки в карманы брюк.

Истон усмехается, ему не нравится, что кто-то угрожает его самолюбию.

– Верно, я забыл спросить, как Сэйдж? Неужели нам повезло, и она сделала всем нам одолжение, утонув? Или то, что я слышал, правда – Рук бросился спасать свою девицу, попавшую в беду?

И тут у меня начинает подергиваться рука.