Я не просто стал дьявольским сыном. Нет, я отказался кланяться кому бы то ни было в ноги. Больше нет.

Они хотели этого, верно? Они хотели разрушить то, что осталось от безнадежного мальчика, и превратить его в монстра, которого они могли бы ненавидеть.

Они хотели зла, и я стал его королем.

Правителем всего этого.

Я превратился в самого Люцифера.

Я извергаю адский огонь и живу во грехе.

– Смени гребаную музыку, братан. Это хуже, чем скримо⁵¹ Алистера, – жалуюсь я, сжимая деревянную спинку стула, на котором сижу верхом. Мои короткие ногти впиваются в обивку.

Тэтчер усиливает давление на мою спину. Он наносит резкие порезы. От лютой боли у меня стучат зубы. Она пронзительная, и я чувствую, как моя кожа раскрывается, а кровь стекает вниз. Странно, насколько это теплое ощущение.

– Мой подвал. Мои правила. Моя музыка, – заявляет он.

Я дышу через нос, закрыв глаза. Прилив экстаза от применяемых пыток заставляет меня дрожать от удовлетворения, достигая, наконец, высшей точки наказания.

Каждый новый порез – это плата. Возмещение вытекает из разорванной кожи в виде крови. Все сдерживаемые сожаления и осуждения покидают меня. Давление моей жизни, чувство вины, мои неудачи, Сэйдж. Все это струится по моему позвоночнику и покидает мое тело.

Я думал годами, чтобы сделать это с собой.

Разрезание. Селфхарм⁵². Как бы, блядь, психотерапевт ни называл это.

Я мог это сделать сам с собой, провести лезвием бритвы по бедрам или запястьям. Но я знал, Тэтчеру необходимо резать. С моей стороны было бы эгоистично оставить это себе. Импульс, питающий мою душу, вынуждающий сжигать вещи, тот же, что протекает внутри него. Вместо необходимости огня, ему нужно наблюдать за кровавым цветом.

Ему необходимо включить его классическую музыкальную чушь в его подвале американского психопата⁵³, где пахнет больницей и резней. Так зачем мне делать это самостоятельно, когда я могу поручить это Тэтчу?

У всех нас разные мотивы, почему нам нужны эти вещи, чтобы справляться с собственными жизнями.

Это не касается осознания причины или даже понимания ее. Это не про что-то из этого. Это про то, чтобы быть друг за друга. Быть тем, в ком каждый из нас нуждается, чтобы выжить. Мы дали негласную клятву, когда были детьми. Что не имеет значения, насколько далек и мрачен будет наш путь, если одному из нас что-то понадобится, мы всегда будем рядом. Мы станем всем для каждого из нас любой ценой.

Остальному миру срать на нас. Нас выбросили, как мусор. Забыли. Оставили разлагаться и гнить.

Все, что у нас есть, – это мы сами, и этого всегда будет достаточно.

– Хорошо, это десятый, – говорит он, поднимая лезвие от моего тела. Я слышу, как он отодвигается от меня на своем стуле на колесах.

– Еще два.

– Мне придется опуститься ниже. Те, что выше, все еще не затянулись после нашего последнего сеанса.

– Тогда спустись ниже. Просто дай мне больше.

Я делал это в меньшем масштабе с тех пор, как начал спарринговать с Алистером. Подвергая себя агонии и мучениям, я продолжаю это делать. Но в прошлом году мне было жизненно важно иметь больше.

Я пришел к Тэтчеру в тот день, после Сэйдж, после того, как по глупости поставил себя в положение, в котором никогда не должен был оказаться, пытаясь дисциплинировать себя, чтобы никогда больше не доверять кому-то подобному.

Удары Алистера не дали бы мне того, что мне требовалось. Они были поверхностными, прямо как у моего отца. Они лишь оставляли внешние повреждения. Я ничего этим не высвобождал, а мне нужно было убедиться, что я выпустил все.

Мое тело было в отчаянии. Мне необходимо было полностью очистить свою кровь от Сэйдж Донахью, и он был подходящим человеком для этой работы. Я знаю Тэтчера, и я знаю, на что он способен.

Он способен проникнуть в мое тело и извлечь ее. Он опытный хирург, использующий скальпели для удаления вируса, который поразил всю мою систему, и с каждым сеансом он извлекает ее все больше и больше.

Но она чертова опухоль. Каждый раз, когда он вырывает из меня ее кусок, она вырастает в десять раз больше.

– Мне всегда было любопытно, почему ты появился у моей двери в тот день, Ван Дорен, – внезапно говорит он, проводя еще одну широкую линию на другой половине моей спины. – И я полагаю, теперь у меня есть веская теория. Хочешь, я поделюсь? Или ты хочешь сам рассказать мне все?

Я слегка поворачиваю голову, оглядываясь через плечо.

– Я не пришел сюда, чтобы поболтать, Тэтчер. Не об этом. Таково правило – никаких вопросов.

– О, это не вопрос. Это утверждение, – музыка сменяется другой мелодией фортепиано, более хмурой и мрачной. – Я лишь предоставляю тебе шанс признаться в этом в первую очередь самому себе.

– К чему ты клонишь, мужик?

– Что ж, – начинает он, попадая в особенно чувствительную точку и заставляя меня шипеть от дискомфорта, – в этом никогда не было смысла. Не было ничего, что довело бы тебя до крайности. Ты довольствовался тем, что был боксерской грушей Алистера и своего отца. Что стало гвоздем в крышку гроба, который привел тебя ко мне? К этому?

Вкус клубничной водки и предательство.

Я опускаю голову вниз на сложенные перед собой руки, уставившись на бетонный пол.

Мою последнюю надежду в человечество подожгли пара неоново-голубых глаз и прелестный ядовитый ротик.

– Что-то не сходилось. До прошлой ночи.

Мое тело застывает, становясь твердым. Не может быть, чтобы он заметил. Он не мог этого сделать.

Я слышу, как за моей спиной он бросает скальпель в лоток с лязгом о металл. С разрезанием покончено, и теперь начинается уборка. Звук рвущейся бумаги отдается эхом, когда он готовится перевязать меня.

– Любимица Сэйдж Донахью, – замечает он внимательно, всегда такой самодовольный, особенно когда знает, что он в чем-то прав. – Как долго ты планировал скрывать ее от нас?

Я бледнею, и не только от потери крови.

Он проводит влажной тканью по моей спине, заставляя меня втягивать воздух сквозь зубы. Я слегка выгибаю спину и запрокидываю голову, пока он протирает меня спиртом, промывая порез.

– Я не понимаю, о чем ты говоришь, – я отвечаю хладнокровно, слегка качая головой, надеясь, что мое спокойствие собьет его с толку.

– Не оскорбляй мой интеллект или мои инстинкты, Рук. Я видел, как ты смотрел на нее, когда она появилась на утесе. Она бы продолжала упрашивать нас, не обращая внимания на свою гордость или наше возражение. Но как только ты что-то сказал, она перестала. Я знаю, как выглядит человек, когда сломлен, и твои простые слова разрушили ее.

Тэтчер знает человеческий организм и его реакции лучше, чем большинство людей. Он знает каждое название артерии и вены, пронизывающие все ваши конечности, органы и их функции, но он также единственный человек, который разбирается в этом только на химическом уровне.

Он наблюдателен, и нет ничего, что бы он упустил. Он улавливает язык тела, смену интонации, насколько определенные манеры отличаются между людьми. Он наблюдает и может повторить это почти безупречно, но это не подлинно.

Он может подделать это. Он даже может заставить других поверить в это.

Однако реальность такова, что Тэтчер не обладает эмпатией.

Очевидно, эта часть его мозга не получила навыки, потому что он абсолютно ничего не чувствует. Ничего не понимает в эмоциях от сердца, в эмоциях в целом. Ему не с кем это сравнивать.

Так что, хоть он и может фонтанировать часами напролет о том, как работает дыхательная система в мельчайших деталях, он никогда не поймет, каково это, когда ты дышишь ради другого человека. Никогда не сможет понять, просто насколько сильны предательство и разбитое сердце.

Вот поэтому, да, я думаю, он ценил Роуз как человека, так же, как и нас. Он связан верностью и только этим. Он самый трезвомыслящий в этой ситуации, потому что у него нет эмоциональной привязанности. Это просто деловая сделка. Роуз забрали, и он собирается сделать все, что ему нужно, чтобы заменить этот актив или, как минимум, восполнить его пробел.