– Ты уверена? Я слышала, те, кто из Пустоши, играют грязно. Люди заканчивают в больницах из-за травм, полученных во время таких мероприятий.

Она пожимает плечами.

– После прошлого года я думаю, мы сможем справиться практически с чем угодно.

Ее глаза встречаются с моими, и я понимаю, что, когда она сказала «мы», она имела в виду всех нас. Они знают о смерти Розмари и о моем нахождении в психушке, даже если это все, что они знают.

– Я в деле, – говорю я.

– Вы же осознаете, что если эта игра потребует навыков бега, я облажаюсь? – Лайра смотрит на нас обеих, прежде чем вздохнуть. – Хорошо, давайте сделаем это.

Мы празднуем ее решение, заказывая слишком много еды. Я макаю картошку фри в молочный коктейль и смотрю на компании подростков внутри этого места. Месяцы назад я была зажата в кабинке с теми, кто был самыми влиятельными, с теми, с кем я выглядела хорошо, в окружении разговоров, которые меня не интересовали, и друзей, которые больше времени тратили, осуждая других людей, чем на самом деле устанавливали связь друг с другом.

Это ощущается совсем по-другому. Лучше.

Это формирует истинную связь, и я боюсь за себя, боюсь причинить им боль, так же как я ранила Рука, боюсь причинить боль себе.

Потому что знаю, что я способна сделать с людьми, которые подходят слишком близко.

– Ну, я говорила себе, что не собираюсь спрашивать, но ничего с собой не могу поделать. Это кажется странным держать при себе, когда ты вовлечена больше, чем я или Лайра. Ты можешь не отвечать, если не хочешь, но... – говорит Брайар, откладывая свой бургер. – Что произошло на утесе той ночью с ребятами? Алистер сказал мне, что ты приходила.

На мгновение воцаряется тишина, и я смотрю на них обеих.

– Вы обе знаете, не только ты?

Лайра прикусывает внутреннюю сторону щеки, что, как я заметила, она делает, когда чувствует беспокойство или дискомфорт.

– Ага. Мы знаем.

– Откуда?

– Это произошло случайно. Мы оказались не в том месте и не в то время или, думаю, в зависимости от того, как на это посмотреть, в нужном месте. Но как только мы увидели, что они сделали, мы оказались втянуты, независимо от того, нравилось нам это или нет. Поначалу все было не очень хорошо. Я думала... мы думали… что они стоят за тем, что девочки пропадают. Что они просто те, кто пошел на убийство ради веселья. Я имею в виду, кто бы мог нас винить, учитывая их репутацию?

Заправляя прядь волос за ухо, она продолжает.

– Но как только мы узнали о твоей сестре, что действительно с ней произошло, обстоятельства изменились. Чувства изменились и…

– И мне пришлось участвовать в сожжении дерева. Так что Брайар связана любовью, а я связана тем, что стала помощницей в поджоге, – вмешивается Лайра, выхватывая вишенку из моего напитка и отправляя ее себе в рот.

Брайар закатывает глаза.

– Это не всегда здорово. В частности потому, что мне приходится терпеть Тэтчера, но теперь мы все в этом. Пути назад нет, и было трудно не говорить тебе этого, но мы здесь. Я уверена, тебе было одиноко, Сэйдж. Держать все это в себе, знать все происходящее и не иметь никого, с кем можно было бы этим поделиться. Мне показалось неправильным не сказать тебе об этом.

И впервые после возвращения я чувствую, что могу дышать. Не так уж много, небольшой глоток воздуха, но этого достаточно. Достаточно, чтобы напомнить мне, что поверхность совсем рядом, и если я попытаюсь, если буду плыть изо всех сил, то смогу достичь ее.

Это ощущение быть понятой, что вокруг меня есть люди, которые не только знают о моей ситуации, но и в какой-то мере могут быть к ней причастны.

Я никогда не испытывала подобного, кроме как с Розмари и Руком. Они были теми людьми, кто были связаны со мной настоящей. Кем бы ни был этот человек, они привязались к нему, и теперь эти две девушки связались с той, кто я есть сейчас.

– Спасибо, – бормочу я, мой голос срывается. – Я пошла на утес, чтобы спросить их, могу ли я им как-нибудь помочь. Я имею в виду, что это мой отец сделал это с нами. С Роуз, с Сайласом, со мной. Я хотела быть причастной. Я хотела заставить его заплатить за то, что он сделал.

Я сдерживаю информацию о Кейне и моем отце при себе, хотя бы ненадолго. Я не хочу, чтобы они беспокоились, и пока что у меня все под контролем. Будет лучше, если обе стороны останутся в неведении о том, что делает другая. К тому же, это не будет иметь значения, потому что нет никакого способа, парни – Рук – не собираются позволять мне стать частью этого.

Они не доверяют мне.

Он не доверяет мне.

И Сайлас сказал «нет», а парни его поддержали. Ничто не изменит их мнение. Он говорит, это потому, что Розмари не хотела бы, чтобы я была причастна, но я знаю, это потому, что они мне не доверяют, и я их не виню.

– Я знаю, ты, возможно, в это не веришь, но, может быть, это к лучшему. Может быть, это твое время исцелиться, и я понимаю, что не так уж хорошо тебя знаю, но ты же не хочешь, чтобы убийство было на твоей совести, – говорит Брайар.

– Я не собираюсь исцеляться. Это навсегда открытая рана, но я смогу двигаться вперед, как только мой отец умрет, – честно говорю я.

Воздух, который они мне подарили, приятен на вкус для моих измученных легких, но ничего не ощущалось бы лучше, чем осознание того, что Фрэнк Донахью находится в шести футах под землей.

19. РАНЫ, НАНЕСЕННЫЕ САМОМУ СЕБЕ

Рук

Я был окроплен бензином в детстве.

Рожденный воспламенять. Рожденный жить и сгореть в огне.

Выросший в доме Господнем, но крещеный с оттенком бунтарства.

Слухи о моем происхождении, о том, что я являюсь исчадием Правителя Ада, пошли после одного случайного дня в воскресной школе. Я был достаточно взрослым, чтобы понимать, но слишком маленьким, чтобы осознавать, как эти слухи повлияют на мою жизнь.

Нас попросили поделиться чем-то с классом – каким-нибудь интересным фактом, крутым талантом, необычным сочетанием продуктов, которое нам нравилось. Кусочек нас самих, чтобы наши сверстники могли узнать нас лучше, и мы могли подружиться.

У одного ребенка была домашняя рыбка по имени Флиппер⁵⁰ с одним плавником. Мальчик, который был дальтоником, и девочка, которой нравилось есть сэндвичи с арахисовым маслом и майонезом, что, на мой взгляд, было большим кощунством, чем все то, что сказал я.

Когда подошла моя очередь, я встал и приподнял свою футболку, показывая боковую часть поясницы, где находится мое родимое пятно. Сейчас оно меньше, но на моем мелком теле оно было довольно большим. Окраска создавала форму икса или, по крайней мере, я так думал.

Для меня это было довольно круто, как будто крестиком пометили место, понимаете? И как ребенок, который обожал «Пиратов Карибского моря», я подумал, что этим забавным фактом было бы здорово поделиться со своими сверстниками.

Но они не увидели в этой метке зарытых сокровищ или даже двадцать четвертую букву алфавита.

Они увидели перевернутый крест.

Антихрист.

Метка зверя.

Наша учительница из воскресной школы пыталась утихомирить шепот детей и шутки, которые они отпускали, но ущерб был нанесен. После того урока дети побежали к своим родителям и рассказали им все о моем родимом пятне.

Оно росло, росло, росло, пока не превратилось в монстра, которым является сегодня. Пока я не превратился в монстра, которым являюсь сегодня.

Начиная с простой окраски на коже, заканчивая тем, что моя мама молилась не тому божеству. Они говорили об этом, как о каком-то предании или жуткой истории, рассказанной около походного костра.

Поэтому, когда я поддался хаосу и стал именно таким, каким они хотели, все они вели себя так, будто предвидели это. Я был помечен дьяволом; имело смысл только то, что я действовал, как он.

Как и у моих друзей, в моей жизни наступил момент, когда я перестал пытаться быть кем-то, кроме их слухов. Я поддался репутации и превратился в нечто гораздо худшее, чем они могли себе представить.