В ту ночь она поклялась, что никогда не позволит мужчине проявить к ней неуважение, отказавшись выходить замуж за того, кто может растоптать ее подобным образом. Лично я не считаю это проблемой, потому что я также знаю, что Лиззи вообще не нравятся мужчины.

Во время пьяной вечеринки с ночевкой, когда Мэри была в отключке, Лиз захотелось поделиться новыми секретами. Я уважаю ее за то, что она могла это сказать, и ненавижу за то, что она знает, что должна это скрывать. Но здесь она была бы распята.

А Мэри? О, Мэри.

Она очень умная и, возможно, однажды станет нейробиологом, если сможет пройти тест на наркотики. Потому что, насколько мне известно, к употреблению Аддералл⁶ перорально относятся неодобрительно, если он не прописан.

Всю свою жизнь она заботилась о своих оценках, держась за свой интеллект превыше всего остального в ней. И если кто-нибудь когда-нибудь поставит все это под угрозу? Мне жаль того, кто это сделает. В первый год старшей школы она получила С⁷ за тест по математике. Для кого-то это не имеет большого значения, но для нее? Для ее родителей? С таким же успехом это могло быть исключение из школы.

Поэтому, когда ее глаза отказывались открываться от многочасовой учебы, она нашла свой счастливый билетик. Теперь в свободное время она исчезает, чтобы встретиться с сомнительными дилерами под трибунами футбольного поля.

У каждого из нас есть груз на плечах, каждый из нас находится под собственным маятником, который раскачивается все ближе и ближе каждый раз, когда мы оступаемся.

Это и есть причина, по которой они никогда не попытаются свергнуть меня с престола Мисс Пондероза Спрингс. Они боятся, что я выдам их секреты. Потому что Сэйдж, которую они знают, безжалостна, когда дело доходит до получения того, что я хочу.

В этом есть своя сила. Знать все секреты, всю правду.

Еще больше силы в том, что ни одна душа не знает ни одного моего.

Чем больше у меня секретов обо всех остальных, тем меньше вероятность, что они узнают мои. А мои так и останутся похороненными.

– Да, ты права, – она вздыхает, натянуто улыбаясь. – Просто небольшая истерика. Это просто действует на нервы, – она поднимает свой клей-карандаш и продолжает приклеивать пластиковые буквы к тонкому белому листу картона, мысленно придумывая, как бы меня убить. – Не знаю, поступлю ли я в Холлоу Хайтс.

Я усмехаюсь.

– Тогда поступай в любой другой университет Лиги Плюща в стране. Этот не единственный в мире, Мэри.

– Ты не хуже меня знаешь, что там ты могла бы специализироваться на уборке помещений и зарабатывать шестизначные суммы. Главное – поступить, Сэйдж.

У меня такое чувство, что я физически должна поднять руку и вцепиться в свои глазные яблоки, чтобы они не закатились.

Деньги, деньги, деньги.

Это всеобщее любимое увлечение здесь. Это все, что их волнует.

Они едят, срут, дышат ими.

Деньги все исправят, потому что за них можно купить молчание.

– Да, да, Холлоу Хайтс это, Холлоу Хайтс то. Неужели никто не хочет видеть солнце? Неужели всем так нравится жить в месте, где всегда серо и сыро? – жалуюсь я, скатываясь с кровати и направляясь в смежную ванную.

Я накручиваю на палец несколько выбившихся прядей, затем открываю выдвижной ящик, беру свой любимый бальзам и наношу его на губы. Несмотря на то, что уже вечер, мой макияж по-прежнему безупречен: черная, как смоль, подводка стрелок создает безупречный образ кокетливого взгляда Мэрилин Монро. Красный матовый оттенок ложится на мои губы, согревая кожу. Все это на мне создает хорошо отполированную маску.

Для девочек я выгляжу самовлюбленной, смотря в зеркало на свое отражение, но это лишь для того, чтобы проверить, смогу ли я найти трещины в фасаде.

– Сучка, о, пожалуйста, да твоя рыжая задница начнет гореть, как только ты выйдешь за пределы Орегона, – шутит Лиззи, заставляя меня усмехнуться своему отражению в зеркале.

– Что ты хочешь этим сказать? – я поворачиваюсь к ним, положив руку на бедро. – Все-таки красный – мой фирменный цвет, – говорю я, подмигивая для большей убедительности.

Мы смеемся все вместе фальшивым смехом, полным пластика. И этот звук отдается эхом так глубоко в моей груди, что я начинаю удивляться, возможно, у меня действительно внутри такая пустота, как считают люди.

Раздается громкий гул двигателей дорогих спортивных тачек. Они урчат и грохочут за французскими дверьми моего балкона так, что даже Лиз отрывает взгляд от плазменного экрана на стене.

Глаза Мэри загораются.

– Похоже, твоя правонарушительная близняшка вернулась домой, – она хихикает, вскакивая с пола и бросается к дверям. Она приоткрывает их ровно настолько, чтобы слышать, что происходит внизу, и выглядывает сквозь панели, чтобы видеть. – И она привела своих друзей, – напевает Мэри.

Я достаю телефон из заднего кармана, проверяя время.

– Воу, они умеют определять время. Сегодня она не опоздала к комендантскому часу.

Это никогда не прекратится, и это никогда не перестанет меня раздражать.

Постоянное напоминание обо всем, от чего я держусь подальше, чего меня заставляют избегать. Все вольности, которые есть у Розмари, потому что именно я нахожусь под микроскопом.

Я та, кто пытается быть собранной. Чтобы не развалиться на части.

Лиз подходит к дверям балкона рядом с Мэри, и, поскольку я ужасно любопытна, я следую за ней, заглядывая им через плечи, чтобы посмотреть вниз, на мой передний двор и на три дорогих автомобиля, припаркованных в ряд перед бордюром.

– Черт, – шепчет Мэри, когда мы наблюдаем, как моя сестра выскальзывает с пассажирского сиденья, ожидая, пока Сайлас обойдет свой «Додж Челленджер» спереди и подойдет к ней. Он обнимает ее за плечи и ведет к нашей входной двери. – Это действительно несправедливо, что он такой горячий, – скулит она, восхищаясь золотистой кожей Сайласа Хоторна, которая безупречна в любое время дня, но ночью в этой белой футболке за этот вид можно умереть.

– Этому парню нужен предупреждающий знак, – добавляет Лиззи, быстро переводя взгляд на меня, словно желая убедиться, что я не стану ее отчитывать.

– Скорее смирительная рубашка, – бормочу я, раздраженно перекидывая волосы через плечо.

Видите ли, это происходит каждый раз, когда они показываются, чтобы подбросить Розмари. Как стая голодных собак, никогда не появляется только один из них. Они собираются, словно бездомные в поисках объедков. Однако, мои подруги не могут удержаться и стоят у этого окна, они просто жаждут мельком взглянуть на криминально-безумных и психопатически-горячих парней Пондероза Спрингс. Конечно, мы бы не стали заводить с ними разговор при личной встрече, как из-за их безрассудного поведения, так и потому, что быть замеченным с кем-либо из них – это черная метка на репутации на всю оставшуюся жизнь.

Это гребаное социальное самоубийство.

Это не те мальчики, которых вы приводите домой к мамочке и папочке. На них забавно смотреть, но ни в коем случае лучше не соприкасаться с ними.

Что-то вроде того, как ты восхищаешься дикими животными в природе. Смотришь, оцениваешь, оставляешь их в покое. Ты не должна забирать их домой и держать их в качестве питомцев. Тем не менее, моя сестра-близнец не возражает быть растерзанной одним из них, когда они укусят, потому что все знают, что некоторых существ невозможно по-настоящему приручить.

Мы едва слышим, о чем они разговаривают друг с другом у входной двери, но прошло уже больше десяти минут, и мне становится скучно. Сколько бы Роуз ни пыталась это объяснить, я никогда не пойму, почему он.

На самом деле, нет, это ложь.

Все потому, что он – единственный человек, которого она не должна была выбирать, а она всегда старалась поступать прямо противоположно тому, что от нее ожидали, в свою очередь, превращая мою жизнь в сущий ад. Мои родители разочаровались в ней, решив, что она не стоит того, чтобы лепить из нее что-то, поэтому много лет назад их внимание переключилось непосредственно на меня.