Я делаю устойчивую, долгую затяжку из кальяна, чувствуя, как дым заполняет мои легкие. Когда я выдыхаю, плотное облако дыма вылетает из моих губ, и я делаю еще одну затяжку, после чего опускаю шланг обратно.

Я предпочел бы изначально родиться на этой стороне железнодорожных путей.

Здесь ты либо ешь, либо становишься съеденным, стаи диких псов дерутся за объедки, истекая кровью за шанс на лучшую жизнь. Так формируется характер, так отсеиваются слабые.

Я рос среди богатых, где все было либо продажным, либо проданным.

Но «Вербена» – это олицетворение Уэст Тринити.

Он грязный, суровый, и дает мне избавиться от головной боли, связанной с постоянным чертовым престижем. Ослепительной чистотой и модной эстетикой.

Из старых колонок льется песня, сочетание рэпа и музыки, призывающей броситься с обрыва.

Как раз то, что мне нравится.

Сквозь легкий туман ароматизированного дыма от «Фумари Амброзия» я мельком замечаю свою официантку.

Я откидываюсь назад на сидение, еще глубже погружаясь в него и кладу руки на спинку. Я слежу за ней из-под полуприкрытых век, пока она убирает со столов, а мужчины вдвое старше ее пялятся на ее задницу.

Кровь приливает к югу, и я сжимаю челюсти.

Ее лицо скрыто темным освещением, но периодически она попадает в поток слабого освещения, разоблачая цвет своих волос.

Цвет не натуральный – я знаю, потому что волосы отрастают, демонстрируя корни, прямо перед тем, как она подкрашивает их.

Но сегодня вечером они свежеокрашены в цвет шампанского и меди, светло-клубничные языки пламени спускаются каскадом по ее спине, покачиваясь, когда она ходит и поворачивается.

Нет ни одной особенности, которую я заметил в этой девушке. Не думаю, что я даже прочитал ее бейдж. Я не знаю ее цвет глаз или вдруг у нее не хватает зубов. Все это не имеет значения.

Все, что меня интересует, это волосы.

Мой член так сильно врезается в молнию, что это причиняет боль. Он пульсирует, скручивая мои внутренности, так как он требует разрядки. Мои яйца болят от тяжести, эрекция такая твердая, что некоторые мужчины заплакали бы.

Я не получал удовольствия от освобождения в течение нескольких месяцев.

Мой член не был ни в чьем теле или во рту. Моя собственная рука едва касалась его.

Если мой отец и сделал что-то в этой жизни, так это внушил потребность в негативных последствиях.

Дисциплина.

Наказания за то, что ты делаешь что-то выходящее за рамки дозволенного.

Он избивает меня и проповедует священное писание за то, что я сделал со своей матерью.

И я делаю это, как способ наказать себя из-за Сэйдж и за то, кем я позволил себе стать с ней. Я позволил себе поверить, что мир не был жестоким местом, что он не был гребаной выгребной ямой.

Я заслуживаю этого за то, что уверовал в нее.

Так что здесь, в темном углу этого сомнительного, наполненного дымом бара, я наблюдаю за этой официанткой с клубнично-светлыми волосами и думаю о Сэйдж.

Это единственное место, где я позволяю себе думать о ней.

О том, как она ощущалась напротив моего тела, совсем маленькая и теплая. Как ощущался мой член с внутренней стороны ее впалых щек и внутри ее тугих стенок. Я вспоминаю ее запах на моей одежде после секса, сахарный, как конфеты.

Сладкий, как сироп.

Она всегда говорила о том, что ей кажется, будто она постоянно тонет.

Теперь я тот, кто прячет ее в глубинах своей памяти.

Я блокирую воспоминания, когда нахожусь среди парней, когда мы планируем убийство или проникаем повсюду в кампусе. Я оставляю эту форму пытки для тех случаев, когда остаюсь в полном одиночестве.

Я прихожу сюда, зная, что рыжеволосая будет работать, и наблюдаю за ней из тени, как некоторый тип хищника. Я довожу себя до грани безумия, пока не становлюсь таким взвинченным, что едва могу дышать, и я сижу здесь в этом страдании, пока не решу, что с меня хватит. Пока мое тело не прекратит играть в игры моего больного разума.

– Ты не можешь курить травку здесь, – говорит она, зажав руки за спиной и неловко качаясь взад-вперед, как будто последнее, что она хочет делать, – это рассказывать, что мне делать. Она указывает на кальян, в котором обычно просто ароматизированный табак, однако я забил собственный дьявольский салат³⁹.

Видимо, им надоело, что я нарушаю правила, и они послали ягненка в логово льва.

Я наклоняюсь вперед, поднимая бровь в ее сторону, бросая вызов.

– Хм, ты собираешься остановить меня, – я опускаю взгляд на ее грудь, – Эмма?

Мое наказание теперь испорчено, когда мне приходится посмотреть на что-то еще, кроме ее волос. Хотя ее лицо миловидное, это не то, что мне нужно или чего я хочу.

Мы устанавливаем прямой зрительный контакт, может быть, секунды на две, и я думаю, возможно, она противостоит мне. Интересно, собирается ли она упрекнуть меня в том, что я постоянно пялюсь на нее. Собирается ли она рассказать мне, что втайне ей это нравится.

Вместо этого она делает то, что делают все они. Она отступает, отводя от меня взгляд.

– Я-я, эм… я.

– Говори уже, – требую я.

– Мне…Мне жаль. Мой босс ненавидит этот запах. Мне все равно, это к… круто, – она заикается в своих словах, как будто ее ответ – это вопрос жизни и смерти.

– Скажи своему боссу, что если у него есть проблемы, он может разобраться в этом со мной в следующий раз, ага?

Встаю в полный рост, копаюсь в заднем кармане в поисках своей налички и бросаю ей на стол полтинник на чаевые.

Это всего лишь жестокое напоминание о том, каким чертовски пустым и скучающим оставил меня прошлый год.

Я ничего не могу сохранить. Кажется, я никогда не смогу сохранить или удержать людей, которые мне небезразличны. Каждый раз, когда я подпускаю женщин к себе, они либо умирают, либо наебывают меня. Я больше никогда не сделаю этого снова.

Убийство Роуз. Катастрофа с Сэйдж. Расправа с теми парнями.

Я не знаю, только ли у меня так, но чем больше крови мы проливаем, тем больше я чувствую пустоту. Не потому, что меня это волнует, а потому, что это все еще не уняло боль от потери Роуз.

Каждый раз, когда я смотрю на Сайласа, это как еще один удар под дых.

Она мертва, и ее не вернуть, сколько бы глоток мы ни перерезали или тел ни расчленили.

И я ненавижу признавать, как же это дерьмо ранит.

Она была слишком хороша для этого мира, слишком чиста, и жизнь поглотила ее своими отвратительными, гниющими зубами.

Мне нужна травка покрепче.

Мне нужно что-то еще, чтобы выбросить все из головы.

Забыться.

Я двигаюсь мимо других столиков и сквозь дым толкаю входную дверь только для того, чтобы быть встреченным холодным дождем, падающим вниз тяжелыми каплями.

– Охуенно здорово, – ругаюсь я, зная, что по дороге к дому дождь будет ощущаться на моем теле как пули, даже сквозь одежду.

Накинув капюшон на голову, я начинаю бежать трусцой через улицу, где припарковался. Я наступаю на тротуар и на мгновение смотрю налево, прежде чем двинуться в противоположном направлении.

Мое тело сталкивается с другим, я перевожу взгляд на человека, с которым столкнулся, потому что не был внимателен.

– Дерьмо, – ворчу я, смотрю вниз и вижу некоторые вещи, выпавшие из ее клатча.

Травка заставляет меня слегка смеяться, когда я наклоняюсь, чтобы помочь ей. Я достаточно мил, чтобы быть вежливым, но все еще способен убивать людей.

Как иронично.

Мои пальцы тянутся подобрать несколько случайных предметов – бальзам для губ, «Адвил»⁴⁰ и красный камень.

Но она останавливает меня, ее мокрые коричневые ботинки стучат друг о друга, когда она поднимает руку в мою сторону, молча прося меня прекратить свои действия.

– Просто насколько далеко ты готов зайти во тьму, прежде чем увидишь, что там не осталось ничего хорошего?

Я отступаю, нахмурив брови.

– Хм?

– Дьявол, – произносит она чуть громче, подбирая три карты, выпавшие из ее вещей на мокрый бетон. – Ты позволил миру взвалить зло на твои плечи, дорогой, превратив себя в этот образ, потому что это то, что они хотели, но то ли это, чего действительно хочешь ты? Это то, кем ты являешься?