Его зовут Эддисон, и у него шизофрения.

Она считалась неизлечимой до тех времен, пока ему не стукнуло далеко за тридцать, а теперь они держат его в таком накаченном состоянии, что его мозг даже не может формулировать целые предложения. Бывают редкие моменты, когда он, кажется, ничем не отличается от меня, но большую часть времени он сидит молча, запертый в собственной голове.

Иногда мне нравится думать, что там лучше, что он счастлив и не закрыт в учреждении, но я знаю, что это неправда.

Я разговаривала с ним однажды, и в том единственном разговоре я поклялась, что никогда больше не скажу «шизик», даже если это будет шутка.

– Звездочка.

Эмоциональная травма вонзает свои когти в мое сердце.

При моих обычных панических атаках я последовательно погружаюсь в разные водоемы. Иногда это озеро, в другой раз океан. В последнее время все чаще меня поглощает чернильно-черный ил, сжирая мои конечности, одну за другой, пока я не исчезаю под ним.

Это совсем не последовательность.

Я могу чувствовать на себе его липкие руки прямо перед тем, как он толкает меня полностью под воду. Резкий вдох воды застает меня врасплох настолько, что у меня начинают слезиться глаза.

Рядом друг с другом, через всю комнату от меня сидят двое мужчин, которых я ненавижу больше всего на свете.

Две морды, которые я никогда не хотела видеть снова, две морды, которые я хочу стереть с лица этой гребаной планеты.

Я злюсь, что они даже способны дышать кислородом прямо сейчас.

Один из них встает, подходя чуть ближе, так, что когда он протягивает руку вперед, его указательный палец с классовым³⁵ кольцом накручивает прядь моих волос.

– Что ты сделала со своими волосами, Звездочка? – выражение его лица наполнено печалью, и я знаю это потому, что его на самом деле волнует это. Я помню, как сильно ему нравились мои волосы.

– Я украла ножницы для бинтов из медицинской тележки и покромсала их, прежде чем старшая медсестра вколола мне седативное, – говорю я с безучастным взглядом. – И если ты не уберешь от меня свою руку, я откушу тебе палец под корень.

Кейн Маккей был тем, кого некоторые, вероятно, сочли бы благородным парнем. Когда-то он был офицером в маленьком городке Пондероза Спрингс, проложил себе путь наверх до ФБР. Каждый при этом гордился им, но день, когда он уехал на обучение, был похож на пробуждение от трехлетнего ночного кошмара.

Предельно ясный сон, который я не могла контролировать. Я полностью осознавала, что застряла в нем, и ничего не могла сделать, чтобы проснуться.

– Ты подросла, – выдыхает он, заставляя меня чувствовать себя мерзко внутри. Возможно, он думает, что я шучу насчет того, что оторву ему палец своими зубами. Но он не знает, что это было бы не самое безумное дерьмо, которое я здесь видела. Это был бы еще один день в психиатрическом отделении «Монарха».

Я провожу языком по внутренней стороне моей щеки, замечая, что годы начали старить его лицо. Большинство женщин, которые его не знают, назвали бы его симпатичным в его рубашке на пуговицах с воротником, аккуратно завязанном галстуке и слаксах.

Большинство женщин не знают, что он вообще не увлекается женщинами или мужчинами.

Он предпочитает маленьких девочек, над которыми он имеет власть. Таких, которые никому не расскажут, таких, которые не смогут.

Маленьких девочек, которым есть что терять.

– С тех пор, как мне было тринадцать? – я скрещиваю руки на груди, желая защитить себя. Раньше я была слишком маленькой, чтобы противостоять ему, слишком напугана, но теперь мне нечего терять. – Ага, примерно в это время ты перестал приходить в мою спальню. Я думала, тебе просто стало скучно, но это потому, что я достигла половой зрелости.

Я прослеживаю за тем, как меняется его лицо, как всего мгновение назад он был сдержанный и выглядел как заботливый член семьи, пришедший навестить меня. Я наблюдаю, как грязь и пауки, которые гноятся у него под кожей, начинают выползать наружу.

Количество раз, когда я думала о том моменте чистейшей радости, которая охватывала бы меня, когда его публично кастрируют, было бесконечно.

Маска, которую он носил, была моей наименее любимой.

Один из защитников, попечитель, тот, кто предположительно должен оберегать вас от монстра под кроватью.

Однако, единственный бугимен, с которым я когда-либо сталкивалась в жизни, был он.

– Вот как это будет? После всего, что я сделал? Ты раньше так сильно любила меня, когда была маленькой.

Я наклоняю голову.

– Ты ожидал, что это будет как-то по-другому?

– Сэйдж, присядь, пожалуйста. Кейн проделал долгий путь, и нам нужно о многом поговорить.

Мой отец заговорил впервые с тех пор, как они приехали, проигнорировав мое заявление о сексуальных домогательствах Кейна ко мне. Хотя его это не беспокоит – да и с чего бы?

Во-первых, он, вероятно, уже знал об этом.

Во-вторых, он продал свою дочь в сексуальное рабство, даже не моргнув глазом.

В-третьих, ему все равно.

Он выглядит так же, как в тот день, когда меня забрали. Ни капля от чувства вины или раскаяния не повлияла на его способность улыбаться жителям Пондероза Спрингс.

Готова поспорить, он даже использует это в своих интересах.

Готова поспорить, что спектакль «горе мне» вызывает к нему тонну сочувствия. Мужчина, который потерял свою жену из-за романа, отец, который потерял одну дочь из-за смерти, а другую – из-за психического расстройства.

Как блядь печально.

– Я не сяду, – я пристально смотрю на него, реально заглядывая в его глаза, чтобы он мог увидеть отражение того, что он сделал. Я хочу, чтобы он почувствовал это, увидел, к чему привели его действия. – Чего ты хочешь?

Я не глупая – он пришел сюда не для того, чтобы проведать меня или посмотреть, как у меня дела. В первую очередь, он причина, по которой я заперта здесь. Причина, по которой я никогда не выберусь отсюда.

Не потому, что я больна или мне необходима помощь. Он засунул меня сюда, чтобы заткнуть, чтобы я не могла рассказать кому-нибудь, что я выяснила.

Я узнала, что он сделал.

Фрэнк Донахью изобразил меня сумасшедшей дочерью, потерявшей рассудок после случайной смерти своей сестры-близняшки.

Даже если меня выпустят, никто не поверит ни единому моему слову, а именно этого он и добивается.

– Пожалуйста.

Мурашки пробегают по моей спине, маленькая сыпь от раздражения вдоль моей кожи.

– Пожалуйста? – выплевываю я в него. – Мне стоит врезать тебе по яйцам прямо сейчас за то, что ты даже подумал, будто можешь произнести это слово в моем присутствии. Пожалуйста? Ты не заслуживаешь того, чтобы о чем-то просить.

– Ты всегда была склонна к драматизму, даже когда была маленькой девочкой, – бормочет Кейн, проходя мимо меня и возвращаясь на свое место рядом с моим донором спермы. – Сядь. Это для твоего же блага.

Единственное, чему меня научило это место, или, ну, что я выучила, это то, что мне на самом деле просто до пизды на все. Меня не волнует, что люди думают обо мне, как другие воспринимают меня или что ожидают от меня. У меня нет уважения ни к кому, кроме себя.

Поэтому мне плевать на демонстрацию моего гнева или отвращения, когда дело касается этих двоих. Здесь нет камер, чтобы играть на них, и даже если бы они были, я бы сделала то же самое.

Я хлопаю ладонями по столу, кипя от злости под моим хладнокровным внешним видом. Я в шоке, какими они поистине являются. Мужик, который домогался меня в детстве, и мужик, который убил моего близнеца, чтобы расплатиться со своим долгом, – как они могли хоть на мгновение подумать, что я сделаю что-то для любого из них? У них нет ничего, чтобы шантажировать меня, и им нечем подкупить меня.

Мои зубы скрежещут друг о друга, когда я выплевываю:

– Либо говорите мне, зачем пришли сюда, либо я собираюсь заколоть вас обоих до смерти пластиковым спорком³⁶.

Никакого блефа. Никакой лжи.

Мой отец смотрит на мои расставленные руки. Неловко я смотрю вниз, полезно убедиться, что моя ужасная оранжевая толстовка на молнии прикрывает их. Затем я думаю, почему я должна прятать шрамы, которые появились по его вине?