Не для того, чтобы на самом деле лечить нас от психического расстройства или делать что-нибудь, что действительно требует от них усилий, чтобы улучшить нашу жизнь.

Ворон парит в утреннем небе, сероватые облака цепляются за его крылья, когда он приближается к деревьям. У меня начинает течь из носа, воздух пощипывает мою кожу. Январь здесь всегда холодный.

За стальными воротами, которые поддерживают безопасность территории, находится река, которую можно увидеть из сада. Ну, это скорее мертвые сорняки и сломанные фонтаны, но, наверное, в какой-то момент где-то здесь были посажены цветы.

– Вас ожидают посетители в обеденном зале, – одна из медсестер дневной смены, Шонда, я думаю ее так зовут, стоит надо мной в том месте, где я сижу на сырой земле.

Холодная роса прилипает к моей выцветшей синей форме, но я наслаждаюсь этим ощущением. Внутри ты ничего не чувствуешь. Даже температуры. Но все же во всем этом есть золотая середина и оцепенение.

На несколько мгновений по утрам я сажусь тут и практически чувствую себя человеком. Я слушаю карканье воронов, медленное журчание реки и вой ветра между стонущими деревьями.

Внутри этих стен нет плохих дней, нет хороших дней.

Просто дни.

Бессмысленные.

Время не имеет значения. Это либо размытое пятно, либо гоночная трасса. Я никогда не понимаю, во сколько я засыпаю, а во сколько просыпаюсь. Дерьмовая ситуация, что когда я просыпаюсь, все, чего я хочу, – это спать.

Если бы в мой выпускной год я увидела, какая я сейчас, меня бы, блядь, хватил инсульт. Ногти обкусаны до крови, постоянные фиолетовые мешки под глазами.

Я больше не та, кем была раньше, и, честно говоря, я так и не узнала, кем хотела быть. Так что это оставляет меня застывшей в лимбе³³.

Потерянной.

Забытой.

Все самоощущение испарилось.

Я стала своего рода пустым колодцем. Только монеты, брошенные внутрь, – это таблетки, отдающиеся эхом внутри стен моей сердцевины, напоминающие мне, что единственное, что наполняет меня, – это пустота.

– Посетители? Ко мне?

Я провела здесь восемь месяцев. Тридцать четыре недели. Двести сорок три дня. Пять тысяч восемьсот сорок часов.

Никогда не было ни единой живой души, которая навестила бы меня.

Ни мой договорной экс-жених, ни мои подруги-фальшивки. Мой отец, уверена, блядь, точно не входил в эти двери, а моя мать, ну, последнее, что я узнала, она была далеко от штатов, помолвлена с кем-то, у кого большие деньги и небольшая продолжительность жизни.

Нет никого, кто бы заботился, чтобы зайти и проведать меня. Когда я была брошена в это место, они выбросили ключ.

После того, что я узнала, из-за того, что я знаю сейчас, я мысленно приготовилась провести здесь всю свою жизнь. Они не выпустят меня, и даже если я выберусь, они убьют меня до того, как у меня появится шанс сделать что-нибудь со своей жизнью.

Печальная истина заключается в том, что меня, на самом деле, это устраивает.

Пока я здесь, по крайней мере, я могу убеждать себя, что Роуз жива.

Смерть пробралась в наши жизни и разорвала связь между нами.

В одну секунду я была близнецом, а в следующую – нет.

Никто не подготавливает тебя к такому. К тому, на что похоже, когда другая половина твоей души умирает. Когда человек, с которым ты пришел в этот мир, уходит раньше тебя.

Это трудно объяснить, но это как постоянно звенящий телефон в моей груди, а на другой линии никто не отвечает.

Все, что у меня осталось, – это чувство вины. Это то, что преследует меня по ночам, не давая прекратиться моей бессоннице.

Непрекращающееся чувство вины за то, что я живу, пока она гниет в земле.

Каждое утро мне подают холодную овсянку, я играю сама с собой в шашки, пока личинки поглощают то, что осталось от ее трупа.

– Сэйдж, привет? Сэйдж, вы хорошо себя чувствуете? – медсестра щелкает пальцами передо мной. – Я говорю да, у вас посетители. Ваш отец и его друг. Они принесли вам завтрак. Должно быть вы взволнованы.

Мой отец? И его друг?

Это фактически противоречие.

У моего отца нет друзей, и он не настолько глуп, чтобы навещать меня. Даже если бы он захотел, он понимает, что я бы ударила его ножом.

Это было последнее, что я пообещала ему. Последнее, что я пообещала Роуз, даже если она не была жива, чтобы услышать это.

Если мне когда-нибудь представится такая возможность, я без колебаний покончу с его жизнью, и это будет жестоко.

У меня было много времени, чтобы подумать, как бы я это сделала. Эти мысли являются единственным, что приносит мне реальную радость.

Размышления о том, как он будет выглядеть, умоляя о своей жизни, пока я прижимаю нож к его горлу. Я бы отдала что угодно, чтобы увидеть, как свет в его глазах гаснет, когда мои руки сжимаются вокруг его горла.

Есть миллионы способов сделать это и сузить список практически невозможно. Ни один из них не ощущается правильным – смерть кажется слишком большой наградой за то, что он сделал с Рози.

Хотя наш доступ к интернету здесь ограничен, мы можем читать, и я сделала все возможное, чтобы воспользоваться библиотекой учреждения, выясняя, какой способ самый медленный в убийстве кого-либо. Самый болезненный, самый красочный, самый агрессивный.

Неважно, насколько мрачно или извращенно это произойдет с ним, ничто из этого не кажется верным ответом на то, что он сделал. Даже то, что собаки сожрут его заживо, кажется слишком гуманным.

– Вы уверены, что это мой отец, и вы ничего не перепутали?

– В Пондероза Спрингс есть только один мэр, и его лицо размещено на билборде в центре города. Его невозможно спутать. Разве вы не должны быть рады?

Увидеть человека, из-за которого погибла моя сестра?

– Вне себя от радости, – саркастически отвечаю я.

Она ведет меня внутрь, и моя полинявшая синяя форма трется о бедра, пока мы вальсируем по унылому коридору.

Как всегда, здесь воняет стерилизатором, едкими запахами спиртовых салфеток и латексных перчаток. Меня бесит, что из всех вещей, это единственная, к чему я никак не могу привыкнуть.

В коридоре сегодня шумно, какой-то хаос для места, которое предназначено способствовать душевному спокойствию.

Почти все мои товарищи-пациенты опасны скорее для самих себя, чем для кого-то еще. Представление о том, что психические расстройства являются предупреждающим знаком психотического поведения, было мифом, опровергнутым много лет назад. Я прочитала об этом, как только попала сюда. Я прочитала о многих вещах, о которых никогда бы не подумала, что узнаю, с тех пор как покинула внешний мир.

Однако, бывают моменты, когда некий тремор или галлюцинации выходят из-под контроля. Обычно, всегда, когда у одного человека плохой день, это провоцирует всех вокруг.

Я слышу, как Холлмарк Гарри в своей комнате постоянно поет «Шалтай-болтай». Он получил свое прозвище по той же причине, по которой женщины плачут на своих диванах во время Рождества – он любит фильмы Hallmark³⁴.

Один пациент стучит по двери, требуя дождя; другой дерется с медсестрой из-за того, что ЦРУ следит за ним через радиоприемник, сломанный радиоприемник, у которого, заметьте, даже нет антенны.

Рейган из палаты «3Б» сегодня утром ведет себя тихо, отсыпаясь после седативного, которым ее накачали прошлой ночью. Некоторые люди так ничему и не учатся, и она одна из них. Она здесь дольше, чем я, но каждую ночь я слышу ее крики.

Душераздирающие.

У меня от них болят зубы.

Я ворочаюсь в моем бессонном состоянии, прикрываю уши тонкой простыней в ожидании, когда на дежурство придет медсестра из ночной смены и накачает ее лекарствами.

Это наихудший побочный эффект лекарств.

Бессонница.

Кошмары.

Лежу без сна, слышу рыдания, крики, и понимаю, что мне здесь не место.

Мы доходим до обеденного зала, где из кухни доносится аромат корицы.

Круглые столы, декор в серых тонах и пожилой джентльмен, чье инвалидное кресло припарковано у единственного окна.