Это она, блядь, серьезно прямо сейчас?

Я подхожу к ней ближе, хмуря брови в гневе.

– Ты шутишь. Твое будущее – это фальшивые оргазмы и люди, которые считают тебя надувной куклой? Это чушь собачья, Сэйдж. Это чушь собачья. Ты хочешь сказать, что все эти сценарии, все эти слезы, Лос-Анджелес – это было все чем? Притворством? – я никогда не слышал, чтобы мой голос был полон такого эмоционального напряжения.

Я могу звучать угрожающе. Я могу звучать забавно или саркастично, безусловно. Но сейчас по-другому. Каждое слово ощущается лезвием бритвы, вливающимся в ступни моих ног, потому что она едва вздрагивает от них.

Как будто они ее не беспокоят, как будто ей наплевать.

– Я сказала тебе то, что тебе необходимо было услышать, Рук, – она поправляет ремешок на своем рюкзаке, очевидно, ей надоел этот разговор. – Я предоставила тебе девушку, которую, как ты думал, ты можешь спасти. А ты был всего лишь мальчиком на побегушках, на которого я хотела найти компромат. Я просто…

Она замолкает, и черт бы меня побрал, если я подумаю, что она даст трещину и возьмет свои слова обратно.

Ее смех резонирует, впиваясь в мою кожу, как пули, выпущенные с близкого расстояния. Я получаю удар за ударом, пока не становлюсь похожим на швейцарский сыр.

Снова остаюсь пустым и снова полным дыр.

– Я просто не могу поверить, ты на самом деле купился на это, – она заканчивает смеяться, вытирая слезы веселья из-под своих глаз.

Свежая ненависть наполняет мои вены, как адреналин, и растет жажда возмездия. Я думал, что мой злопамятный дух поутих с тех пор, как я был рядом с ней, а он лишь швыряет мясо голодным тварям внутри меня.

Она лгунья. Манипулятивная сука. Предательница.

Враг.

Сейчас нет человека, которого я ненавидел бы больше, чем ее, и я хочу, чтобы она заплатила за это.

Я хочу, чтобы ей было чертовски больно, подобно тому, какую боль я позволил причинить себе.

Я прикусываю нижнюю губу, ухмыляясь от враждебности, переполняющей мое тело.

– Просто знай, когда в конце ты останешься совсем одна, потому что ты использовала всех вокруг, что ты сама, блядь, сделала это с собой. Никто не посочувствует такой бессердечной суке.

Она усмехается, отворачиваясь от меня и направляясь к сцене.

– Мне не нужно сочувствие, пироман. Так же, как мне не нужно все это.

– Ты так долго играла в эту игру, Сэйдж, что уже не знаешь, играешь ли ты в нее или она играет тобой, – я окликаю ее, она лишь оглядывается через плечо и улыбается.

– Не расстраивайся, что ты единственный, кого в этот раз в итоге разыграли, Ван Дорен. Я уверена, ты справишься с этим. В конце концов, завтра птицы запоют.

Я позволяю ее словам впитаться в мою кожу. Я позволяю им подпитывать мою ненависть к ней, даже если единственный реальный человек, кого в этом можно винить, – это я сам.

Она получит по заслугам. Я позабочусь об этом.

Я вырываюсь из школы, пытаясь при этом сорвать двери с петель. Я знаю, что именно я собираюсь сделать, но сначала мне нужно кое о чем позаботиться.

Я иду к единственному человеку, который сделает так, как я прошу, не требуя ответов.

Кто-то, кто жаждет безумных мучений в том виде, в каком я нуждаюсь в данный момент.

Удары кулаками в живот от Алистера и грубые библейские стихи, пропитанные злобой от моего отца, не подходят, чтобы обуздать мое стремление к боли сегодня. Этого не будет достаточно.

Мне нужно нечто другое, чтобы избавиться от этого яда.

Сейчас.

Дрожа всем телом от такой сильной ненависти к себе, я, спотыкаясь, поднимаюсь по каменным ступеням к входной двери. Мрачный дверной молоток свирепо смотрит на меня, когда я хватаю его в кулак, настойчиво ударяя по двери.

Мой мозг кричит, вопит и бушует на бесполезный гребаный орган в моей груди.

Он должен был оставаться мертвым. Он не должен был снова начать биться после всего, через что прошел. Он знал, что лучше – он видел, каким бывает этот мир, и все еще ожидал, что Сэйдж будет другой.

Что она не будет лгуньей.

Когда она вонзила в меня ногти, по моим артериям началась циркуляция черной жижи. Единственная оставшаяся жидкость заполнила мои вены в борьбе за выживание. Этот орган борется за веру, что сможет однажды снова нормально биться, транспортировать настоящую кровь вместо токсичной жидкости.

Тяжелая дверь со стоном открывается, солнечный свет заливает затемненный дом. Его черные оксфорды скрипят о пол, когда он прислоняется к дверной раме, глядя на меня тусклыми глазами.

Он обладает полным жизни голосом, саркастическим остроумием, интеллигентным подшучиванием и даже неким юмором, но его глаза дают вам понять, что все это притворство.

Внутри он извращен. Ему абсолютно все равно.

Не потому, что не хочет, а потому, что физически не может заботиться о других. Не так, как это делают обычные люди.

Он верен, он понимает меня, но его это не заботит.

Человеческие эмоции для него – пустота.

Пока Сайлас понимает, что такое эмоции, как они работают, как влияют на других, просто он не пользуется ими.

Тэтчер же никогда не мог понять концепцию чувств, потому что он сам не может испытывать их.

Да и как он может?

Однако Тэтчер Пирсон может сделать для меня то, что не может сделать никто другой.

Я смотрю на него, мои пламенные глаза встречают его ледяные.

– Мне нужно, чтобы ты сделал мне больно.

13. ИСХОД

Сэйдж

Желудочная кислота льется из моего горла, выплескиваясь в унитаз подо мной. Я хватаюсь за все, что находится рядом, пытаясь подготовить морально себя к боли.

Внутри меня не осталось ничего, что можно вырвать. Каждый раз моя грудь вздымается, мои органы сжимаются и сдвигаются, выделяя лишь несколько лужиц зеленовато-желтой желчи. Я устроилась поудобнее на полу в своей ванной, оставив школу, и пришла прямо сюда, желая избежать контакта со всей человеческой жизнью.

Никакой макияж или язвительная реплика не могли скрыть происходящее внутри.

Я потратила все свои силы на сохранение бесстрастного выражения лица по отношению к Руку, сдерживая все это глубоко внутри, и сейчас это выходит наружу.

Мое тело наказывает меня за то, что я с ним сделала.

Очередная волна тошноты накатывает, когда теплые слезы текут по моему лицу. Все, что я могу видеть, – это его глаза.

Как они потрескивали и раскалывались, показывая такую большую боль и злость. Я физически наблюдала, как он сжигал в своем теле все положительные чувства, связанные со мной.

Все хорошее, что я так старательно поднимала на поверхность, исчезало с каждой ложью, слетающей с моих губ. Я взяла то, что у нас было, и одним разговором похоронила это на глубине десяти футов.

Теперь это мертво. Теперь я мертва.

Мертва для него.

Оставленная гнить с моим собственным сожалением и ошибками, без какой-либо надгробной надписи на моей могиле, потому что я знаю, он никогда не вернется. Ему нет необходимости знать, где меня захоронили.

В тот момент я доказала ему то, что он всегда считал истиной.

Эта жизнь не предназначена, чтобы что-то получить, кроме презрения и страдания для него.

– Сделано?

Я поднимаю тяжелые глаза к двери, едва взглянув на него, прежде чем попытаться притвориться, что его не существует. Я надеюсь, что если буду игнорировать Истона достаточно долго, он просто исчезнет с лица земли.

– Да, – я кашляю. – Теперь ты можешь убираться к черту из моего дома.

Его шаги приближаются, прежде чем я чувствую его присутствие рядом со своей сгорбленной фигурой. Его пальцы храбро отталкивают несколько прядей волос от моего лица и перекидывают их через плечо. Не то чтобы это действительно сейчас имело какое-то значение, потому что в них уже есть рвота.

– Ты лжешь мне, Сэйдж? – он мурлычет ласково, голос успокаивающий, но его рука – наоборот. Он жадно гладит меня по затылку, обхватывает волосы, запрокидывая мою голову назад, чтобы я смотрела на него. – Ради твоего же блага, тебе лучше не лгать мне.