Я киваю в ответ, но также делаю пометку для себя.

Я был прав с самого начала. Мне не следовало прикасаться к прелестному цветку, не следовало позволять ее зубкам вонзаться в мякоть моего запретного плода.

Все говорят, дьявол – единственный, кто был испорчен, но никто не думает, что именно Ева могла быть той, кто искушала судьбу.

Все это время она была прелестным ядом, и теперь я заражен.

Мой разум измучен от воспоминаний о ней, о том, какой я ее себе представлял, мое тело заражено ощущением ее.

Она во мне, повсюду, и я хочу, чтобы она убралась на хрен прямо сейчас.

Все ее слова, все ее действия, все они были мерзкой, гребаной ложью. Все до единого.

Я весь в поту, киплю от злости под своими шмотками, а руки трясутся так, как никогда раньше. Я уверен, что можно заметить, как от меня исходит дым.

Я выхожу из-под контроля, нисходящая спираль ведет ни к чему иному, кроме как к хаотичному концу, и мне нужно убраться отсюда. Мне нужно уйти. Мне нужно быть наказанным за доверие той, кто, как я знаю, является лгуньей.

– Я забыл доклад по химии дома. Собираюсь сбегать и захватить его до следующего урока. Встретимся с вами позже, – я опускаю ноги на пол, отталкиваюсь от стола, за которым сидел всего несколько мгновений назад, и шагаю отсюда.

Я собираюсь уйти – вот что я говорю себе, пока мои ноги глухо стучат дальше по коридору. Мне нужно, чтобы меня избили или чтобы я взорвал что-нибудь, прежде чем я воспламенюсь.

Вот только, проходя мимо дверей актового зала, я останавливаюсь.

Я знаю, Сэйдж приходит сюда после обеда каждый день, потому что у нее свободное время. Я сидел здесь много дней, наблюдая за ней с заднего ряда втайне от нее, просто чтобы увидеть, как мне казалось, ее в ее естественной стихии.

Я сидел здесь, как гребаный щенок. Дурак. Чертов болван. С пеной изо рта, как будто она была какой-то богиней или ангелом. Я сидел и смотрел, думая обо всех вещах, которые я собирался делать и говорить ей позже. Так я проживал день, не выпотрошив ее парня.

Это сдерживало меня, пока я не видел ее снова, потому что, если быть честным с собой, единственное реальное место, где я чувствовал что-то близкое к счастью, было рядом с ней. Не просто комфорт, как с парнями, а настоящее счастье.

Чувство, которого я не испытывал с тех пор, как умерла моя мама.

Черт возьми, как я мог так поступить с собой. Как я мог даже на долю секунды подумать, что был способен влюбиться.

Даже после того, что сказала Роуз, даже после кольца на ее пальце, эта сила внутри меня продолжает пытаться защитить ее. Она теряется в ложной надежде, умоляя мой мозг прислушаться, быть оптимистом. Что, возможно, все это какое-то огромное недопонимание.

Эта сила хочет верить в нее.

Кем бы мы ни были.

Я распахиваю двери в зал, проклиная себя.

– Ты жалкий гребаный идиот, – мои руки тянутся к волосам, дергая за пряди болезненно жестко.

Даже когда у меня нет причин верить ей, я все равно продолжаю. Я прислоняюсь к стене в темноте и продолжаю быть тем парнем, который верит в нее. Я верю в Сэйдж, которую видел той ночью на «Грэйвярде».

Она ни за что не могла подделать то, как ее глаза молили о помощи.

Она не могла бы подделать все эти разговоры, все эти ночные прогулки и смех.

Это невозможно.

Я стою здесь и жду, а минуты идут, веду войну с самим собой, до этого самого момента не осознавая, что я на самом деле начал, в кой-то веке, надеяться на что-то хорошее.

На что-то, что не причиняет боли.

Обманом заставив думать, что я заслуживаю большего.

Дверь снова открывается, и шум учеников снаружи стихает, как только она закрывается за ней.

Я не собираюсь затягивать с этим. Мне нужны ответы.

Мне нужна правда.

– Отдать тебе должное, Сэйдж. Ты чертовски хорошая актриса, – я отталкиваюсь от стены и подхожу к ней ближе. Мое тело возвышается над ней даже при том, что она на этих каблуках.

– Рук…

– Давай вернемся к «пироману», ладненько? «Рук» для тех, кто нагло не врет в мое гребаное лицо, – моя внутренняя война извергается у меня изо рта, и мои слова даже не дают моему рассудку секунды, чтобы выслушать ее.

Я смотрю в эти глаза цвета голубого пламени и ищу что-то, хоть что-нибудь. Вспышку эмоций, которая могла бы разжечь во мне надежду, чтобы она не погасла.

Может быть, злость из-за того, что я сомневаюсь в ней. Грусть из-за того, что у нее какая-то проблема.

Я бы испытал сожаление. Я бы смирился с тем, что она солгала мне об Истоне, и сожалел бы об этом, потому что она научилась заботиться обо мне.

Вместо этого я встречаю пустоту.

Пассивное лицо с непроницаемым выражением.

Я поднимаю глаза к потолку, моя грудь расширяется от глубокого дыхания.

– И как долго ты собиралась продолжать в том же духе? Ты планировала держать меня рядом до самого окончания свадебного приема или когда тебе нужно было бы выяснять, кто папочка ребенка?

Она просто стоит здесь, смотрит на меня с нулевой реакцией. Обычно она кричала в ответ, сопротивлялась мне, потому что это была она. Такой она была со мной.

Я наполнен таким количеством энергии, что хочется протянуть руки и встряхнуть ее. Я хочу закричать на нее, чтобы она сказала что-то, хоть что-нибудь.

– Скажи мне, что это ложь, Сэйдж, – я говорю резким тоном, но в моей груди болит.

Она говорила, что я могу оставить ее навсегда для себя. Что она моя, и я могу ее оставить, а сейчас я поступаю с точностью да наоборот.

Я никогда не мог оставить себе то, что мне было дорого.

Я просто хочу это единственное, забытое богом, обстоятельство.

– Пожалуйста, блядь, скажи мне, что помолвка – это розыгрыш, что это неправда. Что это то, что требуют твои родители от тебя. Скажи мне правду, и я клянусь, что разорву мир пополам, чтобы спасти тебя от этого, защитить тебя, – продолжаю я. – Скажи мне, что та Сэйдж, которая цеплялась за мою толстовку, пока спала, – это настоящая ты. Скажи, что я видел настоящую Сэйдж.

Надеясь, что это станет той соломинкой, которая выдернет ее из транса, я делаю шаг вперед и беру ее лицо в свои руки.

– Просто скажи мне, что это неправда, детка, – шепчу я.

Тремя короткими движениями она уничтожает все то доверие, которое я испытывал к ней. Она отступает назад, освобождаясь от моего прикосновения.

– Не так я хотела, чтобы это все прошло, но, полагаю, будет лучше всего сорвать этот пластырь, – она небрежно заправляет прядь волос за ухо, как будто я не готов взорваться. – Просто мне… мне было необходимо небольшое… – она замолкает, подбирая нужное слово, и выглядит жесткой и расчетливой. – Безрассудство перед выпуском, понимаешь? Ты ведь понимаешь это, верно? – ее брови приподнимаются в ответ на риторический вопрос, и она больше похожа на робота, чем на человека. Отношение, которым пропитано каждое слово, потрясает меня.

Девушка, которую я начал подпускать к себе, исчезла. Это прежняя Сэйдж, и она вернулась с еще более острыми когтями.

Самое печальное, я не думаю, что она когда-либо уходила куда-то.

– На самом деле, я не получала в полной мере этот безумный опыт старшей школы, о котором все всегда говорили. Попытки поддерживать имидж, черлидинг, школа, и когда Истон предложил… – она вздыхает, на мгновение отводит от меня взгляд, как будто представляет его, затем снова смотрит на меня. – Что ж, я просто хотела отметить все пункты в списке своего жизненного опыта, и мне показалось, что ты справишься с этой задачей.

Моя грудь сжимается. В спину мне вонзается большой нож, наполняя легкие кровью.

Единственное, что я могу выдавить сквозь стиснутые зубы:

– Это правда?

Она кивает, обнажая зубы в снисходительной улыбке.

– Признаюсь, у меня были сомнения, когда он задал этот вопрос, – как будто для того, чтобы сделать все еще хуже, как будто для того, чтобы облить бензином мои порезанные запястья, она рассеянно крутит кольцо на пальце. – Но! Я думаю, ты сделал более очевидным то факт, что Истон Синклер – это все, что мне нужно для моего будущего. Я имею в виду, мы с ним практически созданы друг для друга. Тебе так не кажется?