Но когда нам плохо, когда мы спорим, почти всегда это связано с Истоном, это плохо. Буря дыма и пламени. Неуправляемый лесной пожар, который поглощает все на своем пути. Она никогда не отступает перед моим гневом, а я не нянчусь с ней.

– Ты же знаешь, я не могу порвать с ним! Пока нет, я тебе говорила! Я вынуждена ждать до выпускного, Рук. Ты понятия не имеешь, что сделают мои родители, если я не дождусь. Нам придется подождать.

– Неважно. Я сваливаю отсюда, – я тянусь к двери, когда она хватается за меня, пытаясь не дать мне взять на себя ответственность и прекратить эту ссору, пока мы в самом начале.

– Ты делаешь это каждый раз. У тебя не получится просто так уйти от этого! – она повышает голос. – Всегда одно и то же – ты расстраиваешься и вместо того, чтобы поговорить со мной о своих чувствах, ты закрываешься от меня и уходишь! На прошлой неделе ты поступил так же с заявлениями в колледж! Как я могу понять, почему ты расстроен, если ты никогда не говоришь со мной об этом.

Мое тело становится неподвижным, расслабленность исчезает, я превращаюсь в камень.

– Я никогда не просил тебя об этом. Я никогда не просил тебя что-либо делать для меня, Сэйдж. Это ты пришла искать меня, – я тяну дверную ручку, но она тут же толкает руками дверь, грохот отзывается эхом в пустом доме.

Мое сердцебиение отдается в ушах, а по коже бегут мурашки. Я никогда не просил ее рассылать гребаные заявления в колледж. Я никогда не просил ее что-либо делать, не просил заботиться обо мне или моем чертовом будущем. Я никогда не просил ничего из этого.

Она не имела права давать мне надежду, верить в человека, который этого не хочет.

Я всегда знал, что уеду из Пондероза Спрингс, когда закончу учебу, – это не под вопросом. Я просто никогда не размышлял о том, чем буду заниматься за пределами.

Но затем появляется она, с планами, с рассказами о перспективах на химических факультетах, с идеями, копается в дерьме, к которому, черт возьми, она не имеет никакого отношения.

Она приходит, пытаясь дать мне надежду на будущее, которое, я знаю хорошо, чертовски хорошо, никогда не наступит для меня.

Вот почему я избегаю отношений любой ценой. Вот почему я доверяю парням и только парням. Потому что они понимают, насколько парализующей может быть ложная надежда. Они понимают, что хорошим вещам не предназначено случаться с такими людьми, как мы.

– Так плохая я? Я единственная снова не права? Если я такая, блядь, ужасная, Рук, из-за того, что пока не ушла от Истона, то что насчет тебя? Ты хотя бы упомянул своим лучшим друзьям, что забавляешься с дочерью мэра? Или ты все еще лжешь им?

Теперь я знаю, что она расстроена, поэтому бьет по больному. Она ищет что-то, что заставит меня дать реакцию, и она точно знает, как это сделать.

Я двигаюсь, поворачиваюсь так, что мы оказываемся лицом друг к другу, и делаю шаг ближе.

– Я не сказал им, потому что ты все еще трахаешь врага, Сэйдж, и если они узнают о нас, если они узнают, что ты все еще встречаешься с ним, что меня очень злит, они убьют его, – мой леденящий кровь тон пропитан только честностью. – Никогда не сомневайся в моей преданности друзьям, – я замолкаю, скрежеща зубами, мои ноздри раздуваются от яростных вздохов.

Если она думает, будто то, что сделают ее родители, ужасно, то она понятия не имеет, что ее ждет, если парни узнают.

Им плевать на то, что мы трахаемся или чем там мы занимаемся. Их не заботило бы, кто она такая – в отличие от большинства людей здесь.

– У меня не было с ним секса с самого Хэллоуина, я же тебе говорила!

– Ага, – я облизываю нижнюю губу. – Он все еще целует тебя в губы? – я язвлю, подходя ближе, пока она отступает, своего рода танец. – Трогает твою кожу? Держит твою, черт возьми, руку, как будто ты ему принадлежишь?

Ее задница ударяется о спинку дивана, она оказывается в ловушке передо мной, некуда бежать, негде спрятаться.

Мой разум – мой злейший враг, он прокручивает в голове самые яркие моменты того, что мне пришлось пережить за последние два месяца. Смотрю на них вместе в коридорах, вижу, как он трогает ее, и понимаю, что не могу оторвать их друг от друга.

– Парней не волнует, что ты дочь мэра. Речь не о том, чтобы рассказать им. Речь идет не про меня. Речь идет о защите тебя, – подчеркиваю я, тыча пальцем ей в грудь, – о том, что они захотят сделать. Они заботятся обо мне. Даже если бы я сказал, что меня это не волнует, даже если бы я нагло врал и сказал им, что, видя его с тобой, это не заставляет меня, – даже произнесение этих слов заставляет привкус крови кипеть у меня в горле, – хотеть сжечь всю эту чертову школу дотла после того, как оторву его руки от тела, они все равно узнали бы, и конечный результат был бы нехорошим для тебя.

Сквозь самое темное дерьмо мы видели друг друга насквозь. Мы видели друг друга в битве с вещами, которые ни один человек не должен был никогда увидеть. Мы стали свидетелями того, как на самом деле выглядит ад на земле.

Мы защищаем друг друга любой ценой.

Нет ничего, на что мы не пошли бы ради друг друга.

Нет пределов.

Включая, но этим не ограничиваясь, сдирание шкуры заживо с опрятной задницы ее бойфренда.

– Так вот что нужно сделать, чтобы ты открылся мне? Поговорить о том, как Истон заставляет тебя ревновать? Ты же понимаешь, что это первый раз, когда ты говоришь со мной о своих друзьях.

Мне не нужно это дерьмо. Чтобы она тыкала и подначивала меня, пытаясь понять. Я не нуждаюсь в том, чтобы меня понимали. Меня не нужно спасать или исправлять.

В последний раз я разворачиваюсь, желая уйти. Я закончил этот разговор, но она просто не хочет его прекращать. Она не отступает.

– Я рассказала тебе все! Ты знаешь меня, Рук, и я доверилась тебе. Ты даже не говоришь мне, где бываешь, когда мы не вместе! Почему бы тебе не сделать то же самое для меня?

– Ты должна была подумать об этом, когда начала исповедоваться в грехах перед кем-то вроде меня. Я не играю честно, Сэйдж. Я уже говорил тебе об этом.

– Нет, ты не уйдешь, – она встает передо мной, блокируя дверь своим телом, которое я бы без проблем отбросил на хрен с моего пути, но она это знает. – Нет, пока ты мне что-нибудь не дашь. Почему ты всегда появляешься с синяками? Почему у тебя разбита губа? – она продолжает давить на меня.

Мою плоть и кости жжет, этот всепоглощающий огонь разгорается в моей груди, разгорается все выше и выше, чем больше она давит.

– Подвинься, Сэйдж, – выдавливаю я сквозь стиснутые челюсти.

– Нет!

Я поднимаю ладонь и резко ударяю ею по двери за ее головой, так сильно, что одна из рамок для фотографий сотрясается и падает на пол.

– Прекрати пытаться проникнуть в меня! Тебе там не место! – кричу я, и в груди все горит с такой силой.

Сэйдж едва вздрагивает, как будто знает, что я не причиню ей вреда. Не физически, во всяком случае.

Она доверяет мне. Она не боится.

Думаю, я всегда знал, что она не боится меня, и, возможно, в первую очередь, это я и нахожу наиболее интересным в ней.

– Ты можешь мне доверять, – говорит она, возвращая мне это с большей страстью, обхватывая ладонями мое лицо и заставляя смотреть ей в глаза. Как они могут быть такими привлекательными? Они умоляют меня дать ей что-нибудь, что угодно. – Ты можешь доверять мне, Рук, – во второй раз это звучит мягче. Девушка, пытающаяся из-за угла задобрить дикое животное и не быть укушенной.

Никто, ни одна душа не делала этого для меня раньше.

Не вынуждала меня открыться.

Парням не нужно спрашивать, потому что они все понимают.

Никто не делал этого раньше, потому что им было все равно.

Меня тошнит от мыслей о моем отце, о том, почему я такой, какой есть.

– Ты слышала слухи, – я поднимаю руки, обхватываю ее запястья и убираю их от своего лица. – Ты знаешь, почему у меня синяки. Ты знаешь, почему на мне кровь.

Печаль нарастает в ее глазах, на поверхности радужек появляются слезы. Мне невыносимо даже смотреть на нее, когда я рассказываю.