Пучок на ее голове подскакивает и падает обратно, выбившиеся пряди подпрыгивают, когда она говорит:

– «Клуб “Завтрак”». Можно подумать, ты бы вспомнил его сейчас. Я бы скорее не выбирала – я люблю их оба. Но тогда было другое время для кинематографа в целом. Тот факт, что до меня ты никогда даже не смотрел некоторые из них, – это трагедия, это настоящая трагедия. Старый Голливуд – это основа всех фильмов, снятых с тех пор, как эта эпоха прошла. Они могут изменить жизнь и формировать общества. Я имею в виду, что «Челюсти» породил целое поколение, боящееся воды, и вселил в них страх, который останется с ними навсегда. Малобюджетный фильм ужасов сделал имя одному из величайших режиссеров всех времен и народов. Говоря о малобюджетности, то «Рокки» – монументальная франшиза для любого, у кого есть глаза, – была снята всего за миллион долларов и получила награду «Лучшая Картина»! Разве ты не видишь силу великой истории? Великого кино? – она ждет моего ответа, затаив дыхание, даже не осознавая, как бессвязно говорит. В этом доме у озера она говорит о своих увлечениях больше, чем за всю свою жизнь.

Я прикусываю нижнюю губу, ощущая вкус запекшейся крови, которая осталась после ранней встречи с моим отцом, и оглядываю ее, одетую в мою футболку и полосатые леггинсы.

Ее обычных модных юбок и подходящих им блузок нет. Вместо них всегда какая-нибудь из моих поношенных футболок. Мне нравится снимать с нее сначала эти эффектные вещи, потом комплект трусиков и лифчика в тон, раздевая ее догола. Я трачу все это время, замечая мелочи в ней. Изучая ее.

Но все еще не понимая, почему ее ногти целый месяц были одного цвета, прежде чем она сменила его.

– Итак, фильмы, сценарии – это твое будущее, да? Лос-Анджелес? Голливуд?

Она вздыхает, глядя на прокручивающиеся титры.

– Сценарии, предназначенные для театра, – это совершенно другая любовь для меня. Я обожаю быть на сцене, воплощая эмоции персонажа. Превращаясь в хамелеона, какого бы персонажа мне не приходилось играть. Я бы с удовольствием хотела заниматься этим в колледже, понимаешь? Получить диплом, затем закончить учебу и, возможно, перейти к актерской игре на экране, в конце концов, дойти до того, чтобы снимать собственные фильмы или, по крайней мере, стать режиссером.

В ее голосе слышится печаль, которую я распознаю каждый раз, когда она говорит о том, что ждет ее в будущем. Как будто она никогда этого не сделает, как будто она не способна.

Это место взяло и подрезало ей крылья еще до того, как она поняла, что они у нее есть.

– Конечно я могу поехать в Нью-Йорк и полюбить Бродвей. Сделать карьеру режиссера в каменных джунглях. Но как бы сильно я ни старалась, Нью-Йорк не Голливуд. Там нет Аллеи славы или многолетней истории, связанной с золотым веком. Там каждый является актером или режиссером, но являются ли они таковыми в действительности? Преуспевают ли в этом? О чем еще можно мечтать?

Два месяца я провел, сидя здесь, наблюдая за ней, изучая ее, слушая ее. Ненавидя себя за каждую секунду, когда получаю от этого удовольствие. Почему я заслуживаю того, чтобы получать удовольствие от чего бы то ни было? Особенно от кого-то вроде Сэйдж.

Когда я встретил ее, у меня сложилось предвзятое мнение, что внутри она такая же жестокая, как и снаружи. Забавный маленький вызов, чтобы покувыркаться в постели, девушка, которая могла бы возненавидеть меня так же сильно, как я ненавижу себя.

Вместо этого я нашел девушку, которая была заживо похоронена в ожиданиях других, и с каждым днем, который мы проводим вместе, она раскрывается все больше и больше.

Она превращается в то, что мне не нужно, заставляет меня чувствовать то, что я не имею права чувствовать.

Какое право я имею видеть ее такой? Счастливой, болтливой и уязвимой. Я не сделал в своей жизни ничего хорошего, чтобы заслужить все это.

Я не заслужил счастья подобное этому, и принимать его кажется неправильным. Это не ощущается правильно.

Но отказаться от этого, сказать этому «нет»? Это еще, блядь, хуже.

– Что? На что ты смотришь? – спрашивает она меня, и я осознаю, что все это время пялюсь на нее.

– Ни на что, – я качаю головой. – Просто эгоистично рад, что я единственный человек, кто видит тебя такой.

Она приподнимает бровь, ее веснушки перемещаются, сотни веснушек, которые я однажды пытался сосчитать, когда она уснула на моих коленях после того, как съела целую пиццу в одиночку. Она из тех, кто наслаждается ананасами в ней, что просто отвратительно, но есть что-то в солено-сладком сочетании, что ей нравится.

– Да? Почему это?

Я наклоняюсь вперед, обхватываю сзади ее шею и слизываю шоколад с ее нижней губы, который ранее она не заметила, втягиваю ее губу в рот, чтобы стереть его. Из ее горла вырывается стон.

– Потому что я стал бы серийным убийцей, пытающимся отбиваться от мужчин, влюбляющихся в тебя.

Эти пламенно-голубые глаза могли бы обогреть целую деревню, так ярко они мерцают, ее рот слегка приоткрывается для меня.

Это правда – люди должны быть глупыми, чтобы не полюбить эту ее версию, и я чувствую себя дерьмом, что она дарит мне такую себя, а я никогда не буду способным почувствовать это.

Мне не позволено любить людей.

Но при мысли о том, что кто-то еще пытается?

Это заставляет кровь закипать в моих жилах.

Это мое. Ее истины. Ее причуды. Они мои.

Она моя. Способен любить или нет.

Ее пальцы впиваются в мою кожу, и я шиплю:

– Черт возьми, почему ты всегда такая холодная.

– Так ты можешь согреть меня. Знаешь, я холодная, ты горячий. Это просто работает.

Ее телефон вибрирует прежде, чем я успеваю поцеловать ее снова, она переводит взгляд на экран. Что-то в ней умирает, когда она читает сообщение, и это мгновенно подсказывает мне, что это Истон или ее родители.

– Это просто глупое дерьмо из интернета, ничего важного.

Она вырывается из моей хватки, встает, и, схватив пустую миску, в которой был попкорн, направляется на кухню.

Моя челюсть сжимается, в груди нарастает напряжение. Я наблюдаю за ней, когда хватаю свою зиппо, щелкая ей между пальцами и наблюдая, как из нее танцует пламя.

– Чего он хотел? – спрашиваю я, зная, что это он.

Мой рот наполняется привкусом неприятной горечи. От этого мне хочется закурить, чтобы скрыть раздражение, нарастающее в моем теле.

– Хотел узнать, где я нахожусь. Мы договорились встретиться за ужином сегодня вечером с моими родителями.

Я смотрю на пустой экран, звук камеры начинает раздражать мой мозг.

– Ты пойдешь?

Я перевожу взгляд обратно на нее, и свет от холодильника подсвечивает виноватое выражение на ее лице. Ей не нужно ничего говорить, чтобы дать мне ответ. Все внутри скручивается и переворачивается от ярости.

– Конечно, ты пойдешь.

Я поднимаюсь с пола, хватаю свою толстовку и бини, лежащие на диване, прежде чем накинуть их на себя, затем иду к двери, чтобы сунуть свои ноги в ботинки.

У нас с Сэйдж бывали моменты, когда казалось, что все во внешнем мире остановилось. Мы покидали Пондероза Спрингс, приезжали сюда и запирались в стенах этого дома. Моменты, когда она была той, кем хотела быть, а я – тем, у кого была надежда.

Но всегда есть что-то, что тянет нас обратно в токсичную тину, напоминая нам об истине, о нашей судьбе.

– Это нечестно, – бормочет она, закрывая холодильник. Я слышу, как ее босые ноги крадутся через кухню в направлении меня.

– Что нечестно? – огрызаюсь я, поворачиваясь к ней лицом, когда она приближается, ее тело подскакивает от моего внезапного движения. – То, что я сижу здесь с тобой, читаю сценарии, смотрю фильмы через день и заставляю твою киску течь на моем члене, а он все это время выставляет тебя напоказ в школе, как будто ты какой-то кусок величественного мяса?

Мой голос раскален докрасна, как обжигающая пощечина по ее нежной коже. Когда нам хорошо, нам хорошо. Мы – электричество. Захватывающий, жаркий огонь во время праздников, к которому можно прижаться, чтобы согреться.