Мое сердце гремит внутри своей клетки, дикий зверь, уставший от того, что его заключили в стенах моей собственной груди, готовый показать оскал и продемонстрировать миру, из чего оно сделано.

Когда он ничего не говорит, просто выжидающе смотрит на меня и снова затягивается сигаретой, я говорю ему то, что ему нужно услышать.

Правду.

– Потому что ты мне нужен, – мои слова разносятся порывом ветра, когда двигатели ревут позади. Мое тело отталкивается от дна, выныривая на поверхность, всплывая из-под воды, судорожно вздыхая, когда я продолжаю. – Мне нужно, чтобы ты помог мне снять маску. Ты единственный человек, которого я знаю, кто не прячется от мира. Ты горишь этим. Это место, оно съедает меня заживо, превращая в человека, которого я не признаю. Покажи мне анархию, покажи мне что-нибудь жестокое, – я качаю головой, мне нужно почувствовать это спасение. – Покажи мне все свои истины, Рук. А я покажу тебе свои.

Его глаза превращаются в инферно, горят так ярко, такой зеленью, это гипнотизирует.

– Хочешь снять маску? – он поднимает свой шлем, подталкивая его ко мне, холодный материал прижимается к моему животу. – Тогда покажи то место, которое ты ненавидишь больше всего на свете, а я покажу тебе, как заставить его задохнуться от пепла девушки, которую они оставили гореть.

Рук

Я видел много дерьма, когда был под кайфом.

Сэйдж Донахью, выходящая из винного магазина с бутылкой клубничной водки, превзошла все.

Она смыла макияж в туалете на заправке, и глаза, как у енота, исчезли, обнажая все до единой веснушки цвета корицы. Сияние искусственного освещения отражалось от ее кожи.

Это была совершенно новая Сэйдж. На протяжении всего времени, что я живу в Пондероза Спрингс, я никогда раньше не видел ее такой.

Привлекательный яд, Рук.

Существо, созданное для обмана. Созданная смертоносной.

Осторожно, напомнил я себе.

Поездка к дому ее семьи у озера была быстрой, учитывая, что она мурлыкала мне на ухо: «Быстрее, быстрее, быстрее».

Но время, кажется, пролетело только потому, что я мог сосредоточиться на дороге и на том, как она прижималась ко мне. Она сидела позади меня на моем мотоцикле, обхватив руками так крепко, что я чувствовал, как ее ногти зарывались в мою толстовку. Сила, с которой она сжимала мой торс, дразнила, у меня текли слюнки от перспективы, что я почувствую боль.

Когда мы подъехали к дому на берегу озера, я уже знал, что произойдет. Есть причина, по которой она привела меня сюда. Вопрос в том, почему именно это место? Что оно значит для нее?

Сэйдж спрыгивает с мотоцикла, просит меня начинать, упомянув что-то насчет туалета, прежде чем исчезает внутри, оставив дверь открытой, чтобы я мог последовать за ней.

Я двигаюсь на автопилоте. Мои действия те же, что я делал много раз до этого, в моих подергивающихся руках непреодолимое желание, когда я приступаю к работе. Все шаги рассчитаны; я – опытный хирург за работой, когда расстегиваю молнию на рюкзаке и достаю бутылку с бензином, жидкость для зажигалок и спички неизвестной торговой марки. Ни за что, только не мои «Лаки Страйк».

Как жаль, реально. Двухэтажный особняк выглядит как радость для семейного отдыха. Вся дорогая мебель, посуда, аккуратно расставленные фотографии – все это пойдет прахом в течение следующего получаса.

Сгорающее дотла место с призраками. С воспоминаниями. Что-то значимое – вот моя ахиллесова пята, наблюдать, как все эти отложенные воспоминания будут взмывать ввысь во вспышке оранжевого тумана, не оставляя ничего, только пепел, который осядет на землю.

Нет другого способа избавить себя от прошлого, кроме как поджечь его.

Мой телефон вибрирует в кармане толстовки, когда я выливаю почти весь бензин на кухонный пол.

Алистер: Где ты?

Моя первая реакция сказать что-нибудь забавное типа «хочу подарить богатой девчонке ночь всей ее жизни». Но затем я останавливаюсь, мои пальцы зависают над клавиатурой.

Я предполагаю, у него был дерьмовый день дома, и он нуждается в некой терапии. В любое другое время я бы сказал «да», встретился бы с ним в его подвале, где он тренируется, и позволил бы ему избить меня до полусмерти.

У большинства друзей есть то, что их связывает. Просто у нас это работает не так, как у других.

Алистеру требуется время от времени причинять кому-то боль, бить своим кулаком по телу, чтобы весь гнев на долю секунды покидал его, стремление отмщения семье, которая всегда воспринимала его как «другого».

Ему требуется это, а мне нужна эта боль.

Вот как мы коммуницируем. Так мы все связаны друг с другом. Мы понимаем, что нужно другому, каким бы мрачным и мучительным это ни было. Мы готовы сделать что угодно друг для друга.

Вместо своего первоначального ответа я отправляю ему сообщение, давая понять, что я вышел прокатиться, вернусь позже и что встречусь с ним завтра.

Я никогда не врал ему, никому из них, но кое-что нужно выяснить, прежде чем парни узнают.

Правда в том, что я не доверяю этой девушке.

Но я доверился девушке, которая стояла передо мной на треке. Той, которая выглядела сломленной и растерянной. Я доверился девушке на той сцене, и до тех пор, пока не появится единственно настоящая версия Сэйдж Донахью, она будет моим секретом.

Тем не менее, мы начинаем не лучшим образом, учитывая, что она сказала мне, будто направляется в туалет, а я наблюдаю, как она сбрасывает обувь во дворе, направляясь к причалу, который устремляется в воду.

Она уже искажает истину, которую так отчаянно пообещала мне.

Я ставлю бутылку на стойку и выхожу из стеклянной раздвижной двери, чтобы последовать за ней. Рядом с ней на краю деревянного причала стоит открытая бутылка водки, ее ноги свисают с края. Темно, только луна освещает непрозрачное озеро, вода которого кажется неподвижной и безмятежной.

– Знаешь, весь смысл этого был в том, чтобы ты устроила пожар. Я просто поставщик, стоящий за всем этим.

Она подносит бутылку к губам и делает глоток вонючей жидкости. Я улыбаюсь, когда она слегка покашливает. Ее тело сотрясает дрожь, когда она пытается избавиться от ожога алкоголем.

– В фильмах это выглядит проще, когда проделывают это, ничем не запивая, – она кашляет, вытирая рот тыльной стороной ладони.

– Да, но в фильмах они пьют воду, – кряхчу я, опускаясь на задницу и усаживаясь рядом с ней так, чтобы бутылка была между нами. – А если ты увидишь кого-нибудь, кто может пить водку, не запивая ее, значит у них есть раны, которые жгут сильнее, чем алкоголь.

Я смотрю через озеро на пустые дома, на их пустынные окна и темные задние веранды.

– Когда я была маленькой, мы часто приезжали сюда на летние каникулы. Роуз и я лежали на этом причале после того, как целый день плавали на каноэ по воде, додумывая очертания облаков. Мы пролежали здесь так долго, что, казалось, обгорели до хрустящей корочки. Кто ж знал, что солнце может так сильно пробиваться сквозь облака, – она смеется, снова хватаясь за горлышко бутылки и зажимая ее между ног.

Прошло много времени с тех пор, как я слышал, как кто-то рассказывает о хороших воспоминаниях детства. Еще больше времени прошло с тех пор, как я чувствовал, каково это.

Я стал чужим для своего собственного родителя.

Иногда я вспоминаю, как моя мама подрезала розы на заднем дворе, и какой вкус был у ее лимонада после того, как я целый день бегал во дворе. Или запах свежеиспеченного хлеба на кухне и звуки смеха.

Я помню их, но как будто это происходило с другим человеком.

Как будто я был призраком в доме, наблюдающим за юной версией себя, никогда по-настоящему не переживавшим эти моменты радости.

Теперь они даже не кажутся реальными. Миражи, которые я выдумал, чтобы мой рассудок мог справиться с моей нынешней жизнью дома.

– Когда мы вошли в дом, смеющиеся, опьяненные солнцем, счастливые, моя мать посмотрела на нас так, словно мы совершили государственную измену, – она взмахивает рукой, указывая на черную воду, и сурово хмурится. – Она сказала: «Девочки! Женщины платят миллионы, чтобы избавиться от морщин и дряблости кожи из-за слишком долгого пребывания на солнце. Вы испортите эту упругую кожу. И Сэйдж, тебе лучше знать. К завтрашнему дню кожа Рози перейдет в загар, а ты еще несколько недель будешь похожа на помидор-переросток!»