– Тебе все равно, да? – я откашливаюсь, отступая все дальше от него и ближе к своей машине.

– Мне не все равно, Сэйдж. Я хочу для тебя хорошей жизнь, и Истон может это обеспечить, но...

Волны поднимаются выше, существа из глубин, грызущие мои ноги, начинают прокладывать себе путь вверх. Когда ты тонешь, твои инстинкты подсказывают тебе пинаться, брыкаться, что угодно, потому что ты в таком отчаянии, лишь бы достичь поверхности.

Я стою неподвижно, позволяя этому случиться.

– Если ты скажешь «нет», я заставлю Роуз сделать это. И ты знаешь, что она так и сделает. Рози мягкосердечна, она не расчетлива, как ты. Она сделает это, потому что любит тебя и не хочет видеть тебя несчастной. Точно так же, как я знаю, что если ты любишь свою сестру, то не поступишь так с ней. Роуз не выжить при таком образе жизни как этот, но ты, Сэйдж, можешь преуспеть в нем, – он произносит это так спокойно, как будто репетировал эту речь перед зеркалом. Как будто это было задумано заранее.

Все горит.

Мои уши, мои легкие, моя кожа.

Я стою на улице, но мне не хватает кислорода.

Я хватаюсь за ручку дверцы своей машины. Я понятия не имею, куда мне ехать, но я знаю, что мне нужно убраться отсюда.

Открыв дверь машины, я вставляю ключи в замок зажигания. Перед тем как захлопнуть ее, смотрю на своего отца.

– Я ненавижу тебя, – кричу я. – Я ненавижу тебя за то, что ты используешь против меня единственное, что мне дорого в этом богом забытом городе. Я чертовски ненавижу тебя, – во мне все кипит.

Вдавливаю ногу в педаль газа, стрелка спидометра ползет вверх, пока машина подо мной поглощает гравий, не заботясь о том, что, набрав безумную скорость, я могу перевернуть эту штуку или врезаться в дерево.

Прямо сейчас смерть кажется легче, чем это.

Я оттягиваю воротник рубашки, расстегиваю пуговицы и царапаю горло, пытаясь отдышаться. Моя грудь ноет, когда реальность моей жизни режет меня тупым лезвием. Шипы по ногам почти отвлекают меня от пульсации в моем разуме.

Подобные приступы у меня были еще со средней школы, и однажды я воспользовалась школьным компьютером, чтобы погуглить свои симптомы, потому что думала, что беременна, но узнала, что они называются паническими атаками.

У меня были приступы паники? Это было невозможно. Пока они не стали повторяться снова и снова.

Я уже привыкла испытывать их, но не такие, как сейчас. Никогда еще они не были такими тяжелыми. Я чувствую, что внутри моего тела что-то рвется наружу, не оставляя ничего, кроме клочьев содранной кожи и остатков внутренностей, как будто я погибла на обочине гребаной дороги.

Я схожу с ума. Возможно, так и есть.

Как еще я могу объяснить, где я оказалась? Как еще я могу объяснить, что свернула на скрытую дорогу, чтобы найти открытое поле, где припарковано, по меньшей мере, еще семьдесят машин?

Безумие – это единственное, чем я могу объяснить, почему я приехала сюда, найти его.

– Ты знаешь, где меня найти, когда поймешь, насколько тебе скучно в твоем стеклянном доме, Сэйдж.

Ясность мыслей выходит в окно, когда я поднимаюсь по заросшему травой холму, с каждым шагом мои каблуки погружаются в грязь. Я чувствую на себе взгляды людей, их шепот звучит почти так же громко, как рев автомобильных двигателей. Все они думают об одном и том же: какого черта я делаю на «Грэйвярде»²⁰?

«Грэйвярд» – это заброшенный гоночный трек на окраине Пондероза Спрингс, место, где такие девушки, как я, не имеют право находиться. Все, что здесь происходит, незаконно, скрыто от посторонних глаз, сомнительно. Люди гоняются по разбитому асфальту и превращают друг друга в кровавое месиво в центре. Наркотиками обмениваются, как конфетами, а сигаретный дым заменяет кислород.

Ты приходишь сюда, если ищешь неприятности.

Ветер дует мне в спину, я толкаю шаткое металлическое ограждение, которое предотвращает проход зрителям на трассу. Мои глаза сканируют боксы, где машины и мотоциклы ждут, когда дадут жару. Я знаю, что он будет там. Он приезжает сюда каждые выходные. Никогда не пропускает ни одной гонки и никогда не проигрывает. Нужно быть глухим, чтобы не слышать о его репутации на трассе.

Я замечаю его без всяких усилий. В капюшоне, дым скользит изо рта, в одиночестве и весь в своих мыслях. Даже когда он старается держаться подальше от людей, они, кажется, наблюдают за ним. На него трудно не смотреть.

Не заботясь ни о правилах, ни о том, где я должна быть, я пересекаю трассу по направлению к боксам, двигаясь прямо к нему, несмотря на то, что на меня мчится группа машин, огибая очередной поворот и возвращаясь к началу круга.

– Девочка, тебе нельзя находиться там! – кричит мне кто-то, но я продолжаю игнорировать всех, кроме него.

Страха нет. Только осознание того, что, войдя в персональное королевство безнравственности Рука Ван Дорена, я застряну там на время.

Ангел, ищущий свободу у Люцифера.

– Ван Дорен! – я перекрикиваю рев машин, мои ноги пересекают трек подальше от потока машин.

Рук был прав, когда сказал, что мне скучно в моем стеклянном доме. Я в двух шагах от того, чтобы умереть от недостатка впечатлений в моей жизни. Всегда одни и те же мужчины в отутюженных костюмах и с деловыми разговорами. Одни и те же сплетни на бранчах, одни и те же лица, одна и та же ложь. Все это регенерируемая чушь собачья, и я так устала от всего этого.

Я устала.

Я напугана, потому что такой будет моя жизнь. Не только до конца года, но и до конца моего существования. Я навечно застряну в вихре Пондероза Спрингс, и все потому, что мои родители разорились, а я не хочу, чтобы страдала моя сестра.

За исключением этого момента прямо сейчас. У меня есть этот момент.

А Рук, кто угодно, только не скучный.

Его глаза следуют за звуком его имени, пока не находят свою цель.

Меня.

Боже, я хочу стереть самодовольную ухмылку с его лица. Этот пристальный взгляд «Я знал, что ты придешь искать меня», который затмевает все его присутствие. Но я ненавижу ощущение, что тону, больше, чем то, что он прав насчет меня.

– Что, черт возьми, ты здесь делаешь… – он резко замолкает, отталкиваясь от сидения своего мотоцикла, и встречается со мной на полпути. Его взгляд скользит по моему лицу, останавливаясь на моей потекшей туши и явно наполненных слезами глазах. Что-то меняется в языке его тела, переходя от самодовольства к напряжению. – Что он сделал?

Он придвигается ко мне ближе, изучая контуры моего лица. Я снова вижу вблизи эти глаза, которых все так боятся.

Это почти поэтично, что внешняя кайма чисто зеленая, как новая земля, но когда ты приближаешься, внутренняя часть радужки – вспышка огня, кружащегося и поглощающего зелень, и все это превращается в сплошной черный зрачок.

Именно это увидел Люцифер, когда был изгнан из Рая. Зеленый цвет нашей планеты перед тем, как попасть в пламя Ада. История, стоящая за катастрофическим прозвищем Рука, все больше и больше сплетается с ним.

Я знаю, что он имеет в виду Истона, и это последний человек на свете, о котором я хочу сейчас говорить. Пытаясь отшутиться, я вытираю лицо.

– Нет, нет, ничего такого. Я...

– Тогда какого хрена ты здесь?

Я застигнута врасплох тем, насколько резок его голос, тем, как он прорывается сквозь мои попытки скрыть боль, разрывая мой фасад в клочья.

Я сделала что-то неправильное? Я что-то сделала, чтобы разозлить его?

Я ошиблась, придя сюда?

Я вздыхаю, пожимая плечами.

– Хочу сменить обстановку, наверное? – я изображаю легкую шутливую улыбку, надеясь, что мы сможем проигнорировать причину, по которой я здесь.

Почему из всех людей, к которым можно было прибежать в этом городе, я пришла найти его?

– Скажи правду, – требует он, точно так же, как делал это в театре, отказываясь позволить мне уйти, не украв ту часть меня, которую никто не видит.

– Правду? По-моему, я уже давно никому ее не говорила, – произношу я, зная, что он не даст мне ничего, пока я не буду честна с ним.