Тестостерон наполняет меня. Вызов, который она бросает, практически невыносим. Она угрожает мне? Думает, что может сделать со мной то же, что и со всеми остальными? Унизить меня угрожающими словами?

Очевидно, она еще не поняла, с кем имеет дело.

– Да? И что ты собираешься с этим делать, ТГ?

ТГ. Мне нравится. Театральный Гик. Это похоже на маленький секрет на вершине секретов, который я могу подвесить над ее головой.

Она делает паузу, пытаясь придумать, что она может сказать, чтобы напугать кого-то вроде меня и заткнуть. Мне нравится наблюдать за тем, как она ищет что-то, что можно было бы использовать против меня в этой ситуации.

– В этом-то и проблема. У тебя нет ничего на меня. У тебя нет ни слухов, ни секретов, ничего, что можно было бы разболтать обо мне. И это твоя единственная сила в этом месте. Без этого у тебя нет абсолютно ничего.

Все это правда.

Как напугать парня, у которого нет страха?

Я лишил ее единственного козыря. Именно так она держит людей на расстоянии, потому что имеет над ними власть. Никто не знает о Сэйдж ничего, кроме того, что она хочет, чтобы вы знали.

Теперь она попалась в мои сети.

– Рук, послушай...

– О, теперь Рук? Что случилось с пироманом?

Раздражение переполняет ее, но под ним скрывается страх.

Ее охватывает беспокойство, покрасневшая кожа делает веснушки цвета корицы еще темнее. В прошлом месяце я держал горящую спичку у ее горла. Сжимая ее хрупкую шею, я мог бы убить ее, но она и глазом не моргнула. В тот день это был не страх, а возбуждение.

Это две разные эмоции, и разницу можно почувствовать. Она в том, как участился ее пульс под моей ладонью, а ее глаза оставались широкими.

Мне знаком страх, и я знаю, какое дыхание при нем.

Но прямо сейчас она испугалась, боится, что я расскажу людям о ней в театре. То, о чем я до сих пор не подозревал; то, что было личным.

– Перестань быть болваном. Ты думаешь, мне нравится просить тебя об одолжениях? – огрызается она, прижимая пальцы к глазам, прежде чем вздохнуть. – Просто, – выдыхает она, – просто, пожалуйста, никому не рассказывай, хорошо? Это не то, о чем все знают.

Я делаю паузу, наклоняю голову набок, ожидая, стоит ли давить на нее дальше или оставить все как есть.

В ее глазах появляется то же выражение, что и ранее на сцене, когда они смягчаются, а голубой цвет становится не таким резким, но они по-прежнему горят ярко, как газовое пламя. Весь фокус в том, чтобы понять, является ли все это спектаклем или она говорит правду.

В любом случае я не уйду, пока не получу хоть какой-то рычаг давления на нее.

– Я буду держать рот на замке, но при одном условии, – предлагаю я, подходя к ней ближе. Запах ее духов, смешивающийся с моей марихуаной, создает что-то вроде аромата лихорадочного сна, который усиливает мой кайф.

Она касается языком своей верхней губы.

– При каком?

Я наклоняюсь до ее роста, мое лицо на одном уровне с ее, наши глаза образуют одну прямую линию.

– Скажи мне правду. Почему тебя это волнует?

– Касательно чего? – она тянет время, пытаясь избежать вопроса.

– Не прикидывайся дурочкой, Сэйдж. Такой девушке, как ты, это не идет. Почему тебя волнует, узнают ли люди о твоем хобби? Это не то, что может вызвать неодобрение или испортить твой имидж, так почему тебя это волнует?

Мой взгляд переходит на ее тело, вижу ее сжатые кулаки, так сильно, что ее руки выглядят призрачными. Несмотря на это, она стоит на своем, не сводя с меня глаз. Как будто она уверена, что я не увижу ее насквозь, не проникну в нее.

– Потому что, когда ты открываешь здешним людям подлинные частички себя, они смешивают их и запивают ими свой утренний завтрак. Они растопчут все надежды, которые у тебя когда-либо были. Когда Пондероза Спрингс узнает твои секреты, это навсегда удержит тебя в плену. Выбраться отсюда невозможно, а я не позволю этому случиться.

Я бы солгал, если бы сказал, что ее ответ не шокирует меня.

Это заставляет меня задуматься, видела ли уже Сэйдж греховные деяния этого города вблизи и лично, не таит ли любимица, которую все знают, что-то ужасное и запутанное среди стен своего разума.

– Что с тобой случилось? – произношу я случайно вопрос, которым задавался в своей голове.

– Достаточно, чтобы понять, что к чему.

Внезапно звенит звонок, шум учеников заполняет коридоры, и каждая истина исчезает. Она берет со сцены свою сумку, проходит мимо меня и спускается по ступенькам.

Теперь имеет смысл, как она смотрела на меня, когда я угрожал ей на обочине дороги. Она была такой бесстрашной.

Есть только две категории людей, которые могут смотреть прямо в бездны ада и не дрогнуть.

Те, кто находится в аду, и те, кто уже выбрался оттуда.

8. КОГДА ПРОРВЕТСЯ ДАМБА

Сэйдж

Я поняла, что что-то не так, как только вошла в дом Синклеров. На самом деле, думаю, я поняла это, когда мои родители сказали мне, что мы собираемся там поужинать.

Каждый год нас приглашали на праздничные вечеринки, дни рождения, даже устраивали один из предвыборных бранчей моего отца у них на заднем дворе.

Но никогда просто на ужин.

Истон сидит слева от меня, а его отец – во главе стола. Его мать сидит напротив своего сына, а мои родители – рядом с ней. Не слышно ничего, кроме тихого звона столового серебра о тарелки, они все едят в так называемой умиротворяющей для них тишине.

Я чувствую, как рука Истона скользит по моему бедру, остается там, нежно сжимая его, когда он откидывается на спинку деревянного стула.

– Итак, Сэйдж, ты получила очередную Хоумкаминг-номинацию в этом году? И так уже четыре года подряд? – Стивен задает мне прямой вопрос, и я напрягаюсь, когда он называет меня по имени. Каждый раз, когда он говорит, в его тоне слышны нотки дисциплины, даже когда он просто болтает.

Я вежливо киваю.

– Да, сэр. Все четыре года в старшей школе.

– Она скромничает, папа. Это уже победа для нее. Сэйдж выигрывает Хоумкаминг-номинацию каждый год. Как будто они могли выбрать кого-то другого, – Истон толкает меня в плечо своим.

– Некоторым людям нравится быть скромными, сынок. Не всем нужно выставлять напоказ свои достижения. Ты мог бы кое-чему у нее поучиться, – насмехается он, поднимая свой бокал с вином и потягивая темно-красную жидкость.

Это краткий экскурс того, как покровительствовать кому-то. Отец Истона – профессионал в этом, настолько хорош, что все вокруг смеются над удачной, по их мнению, шуткой.

Хотя я не всегда в восторге от моего парня, я также знаю, каково это – быть заключенным в собственном доме. Когда с тобой разговаривают свысока те люди, которые должны заботиться о тебе больше всего.

Я тянусь, ласково поправляя его выбившуюся прядь светлых волос.

– Позволю себе не согласиться, мистер Синклер. За эти годы ваш сын научил меня большему, чем вы можете себе представить. Без него я не была бы той, кто я есть.

Все это правда – он помог мне увидеть, кем я могу быть и кем не могу. Истон показал мне, как обладать силой, это его собственная вина, что я все это взяла на себя.

– Это мило с твоей стороны, солнышко. Я горжусь своим маленьким мальчиком, – говорит Лена.

Лена Синклер, его мама, потрясающая женщина. С годами она становится все более красивой. Короткая стрижка «пикси» блондинки заставляет меня завидовать чертам ее лица, всем угловатостям и пропорциям, в то время как мое лицо остается средней округлости, а мой лоб всегда выглядит длиннее, даже после того, как я узнала, что такое контуринг.

Я не единственная, кто замечает красоту Лены.

Самый большой позор семьи Истонов заключается в том, что Уэйн Колдуэлл наслаждался красотой Лены каждую субботу в загородном клубе в течение целых двух лет, прежде чем кто-либо даже заметил.

Он убьет меня, если я хоть словом обмолвлюсь об этом, потому что, если Алистер Колдуэлл узнает, он с позором сведет Истона в могилу. В городе будут улыбаться в лицо, но они станут частью мельницы слухов на долгие годы.