И тут я замечаю направляющуюся к нам машину, которую он, должно быть, услышал, и которая помешала ему продолжить то, что ранее было нападением на пути к убийству.

– Ты знаешь, где меня найти, когда поймешь, насколько тебе скучно в твоем стеклянном¹⁸ доме, Сэйдж, – говорит он со смехом в голосе, снова садясь на байк.

– Пошел ты, мудак, – удается мне прохрипеть сквозь рев его заводящегося мотоцикла.

После этого он не произносит больше ни слова, только разворачивается ко мне спиной, выезжая на дорогу и исчезает в темноте, и я вынуждена спросить у себя, не привиделось ли мне то, что только что произошло.

Подняв пальцы к горлу, я прижимаю их к тем местам, которых он только что касался, все еще ощущая его присутствие на своей коже.

Испугалась ли я? Возможно.

Но это было нечто большее, чем страх.

Это было похоже на свободу.

Пространство между тем, кем я должна быть, и тем, кем я хочу быть, и он толкнул меня в него. Куда-то, где я не знаю, что будет дальше; что-то, что я не могу контролировать; где-то, где я могу освободиться от ноши того груза, что люди думают обо мне.

Побег разума.

Мое тело покалывает от макушки до пяток.

Я чувствую его повсюду.

И точно так же, как огонь, он задерживается надолго, после того как исчезает.

7. САД ЭДЕМА

Рук

Прошел целый месяц, прежде чем наши пути с Сэйдж Донахью снова пересеклись.

В ее мозгу было посеяно семя любопытства, и я знаю, когда придет подходящее время, она расколется и прибежит в поисках того волнующего, чего ей не хватает в жизни.

Я знаю, что за этой внешностью скрывается девушка, которая до смерти хочет сбежать. Я могу видеть это по тому, как она обращается с Роуз, по тому, как она зеленеет от зависти. Она хочет свободы, которая есть у ее сестры, но по какой-то причине слишком боится за ней гнаться.

Иду на урок, моя губа пульсирует от нового пореза, полученного еще до того, как я прикоснулся к овсянке, когда слышу чей-то голос, отражающийся от шкафчиков.

Коридоры пусты, ученики уже сидят за своими партами, на занятиях, оставляя меня наедине с голосом.

Обычно я бы продолжил идти, не обращая внимания, и просто зашел бы в кабинет. Продолжил бы свой день, как будто ничего не случилось.

Но что-то в этом мягком, но твердом тоне знакомо моему слуху.

Я следую за ним до конца коридора. Моя рука осторожно нажимает на дверь в актовый зал. Эти старые хреновины скрипят, когда на них дышишь.

Несколько рядов пустых сидений из красной ткани заполняют театр. Все лампы, которые обычно освещают сцену, выключены, за исключением одного-единственного луча.

Он ярко светит с балкона на темную дощатую сцену, не позволяя видеть ничего, кроме того, на что падает свет.

Есть только она.

Она стоит одна, лишь она и свет. Одетая в клетчатую школьную юбку, из-за которой кажется, что ее ноги выглядят так, словно тянутся на многие мили.

Я тихо проскальзываю на одно из задних сидений, откидываюсь на спинку и достаю из-за уха только что свернутый косяк. Я прикуриваю от спички, стараясь, чтобы мои движения не потревожили эту маленькую актрису.

– Боже, я почти забыла, насколько ты силен, Джон Проктор! – уверенно говорит она, ее глаза широки и немного мечтательны, как у девушки со страстным увлечением.

Назвать ее хорошей актрисой – это преуменьшение, потому что я считал, что Сэйдж Донахью не может выглядеть такой увлеченной.

Она делает паузу, чтобы ее воображаемый партнер произнес свою реплику, затем ее тело смещается, и она продолжает.

– О, она просто поглупела, – хихикает она – буквально, блядь, хихикает. Дым вылетает из моего рта, пока я смотрю, как она движется по сцене. Внешность обманчива, словно она лебедь, рожденный на воде.

Изящная, спокойная, самоотверженная.

Это почти заставляет меня забыть о том, что она сказала в последний раз, когда мы разговаривали, и как близко я был к тому, чтобы показать ей, каково это – бесить меня.

– О, шикарно, – она взмахивает рукой, подходя ближе к мужчине, с которым, как я предполагаю, она разговаривает. Лукавство в ее жестах заставляет меня ухмыльнуться. – Прошлой ночью мы танцевали в лесу, и мой дядюшка набросился на нас. Она испугалась, вот и все.

Она бормочет следующие несколько строк, как свои, так и партнера, расхаживая взад-вперед в свете прожектора, как будто что-то нарастает внутри нее.

Я не из тех, кто интересуется вещами, которые меня не возбуждают, но что-то в том, насколько настоящей она выглядит там, наверху, вызывает интерес.

– Она очерняет мое имя в деревне! – она произносит эти слова так, словно ругается. – Она лжет обо мне! Она холодная, плаксивая женщина, а ты… – ее брови хмурятся, печаль подкатывает к горлу, – ты склоняешься перед ней!

Я ненавижу театр, и, по-моему, я был в нем один, может быть, два раза, но не так уж много того, что заставило бы меня сдвинуться с этого места.

Она агрессивно качает головой, как будто ее партнер сказал что-то, чего она не может вынести. Я наклоняюсь вперед в своем кресле, прищуриваясь, замечаю слезы, которые блестят на ее бледном лице.

– Я ищу Джона Проктора, который открыл мне глаза и вложил знание в мое сердце! Я никогда не знала, каким притворством был Салем, я никогда не знала, какие лживые уроки преподавали мне все эти христианки и их мужья, заключившие завет! – выплевывает она, ее голос кипит от эмоций, как у женщины, которую предали и которая испытывает боль. – Ты любил меня, Джон Проктор, – она подходит ближе к краю сцены, глаза умоляют, даже не произнося ни слова. – И каким бы грехом это ни было, ты все еще любишь меня!

Я затягиваюсь, дым вызывает кашель, но я сдерживаюсь, зажимаю сигарету между губами и поднимаю руки.

– Браво! – кричу я, медленно хлопая в ладоши, что эхом отдается в зале, который в остальном наполнен тишиной. – Какое исполнение.

Она застывает, застигнутая врасплох – за попыткой быть кем-то иным, кроме как королевой улья, – единственным человеком, которым она не может командовать.

Я поднимаюсь с кресла, направляясь по проходу к передней части сцены тяжелыми шагами.

– Что это было? – я упираюсь ладонями в сцену, запрыгиваю на нее так, что оказываюсь в тени, а она продолжает таращиться на меня в свете прожектора. – Ромео и Джульетта?

Ей требуется мгновение, чтобы осознать, что происходит. Уязвимая девушка, которая, казалось, наслаждалась происходящим на сцене, отступает и на сцену выходит ее защитник. Мы все становимся чем-то устрашающим в попытке защитить свою истинную сущность и тех, кого мы любим.

Я вижу ее маску. И я устал от того, что она не снимает ее, когда находится рядом со мной.

Я хочу увидеть уродливую боль, скрывающуюся за ней. Покрывающие ее тайные шрамы, монстров, пожирающих ее плоть. Именно настоящее, а жизнь слишком коротка, чтобы фокусироваться на подделке.

– Что ты здесь делаешь, Рук? – спрашивает она, складывая страницы книги в ее руках так, чтобы они были закрыты, и размахивая ею, чтобы отогнать дым. – Здесь нельзя курить! Это чертовски пожароопасно.

– Давай будем честны, Сэйдж. Я пожароопасен, – шучу я, но это не звучит так, как мне хотелось бы.

Непростая публика.

– Давай притворимся, что ты меня здесь не видел, – бормочет она, заправляя прядь волос за ухо и собираясь уйти.

– Не-ааааа, – начинаю я, – не так быстро. Что же ты делала? – мое тело блокирует ее от ступенек, не давая ей уйти.

– Выполняла операцию на открытом сердце, – невозмутимо отвечает она. – На что это похоже, идиот.

Я цокаю, делая еще одну глубокую затяжку травки, до того как тушу вишневый кончик о поношенные джинсы.

– Я бы не принял тебя за театрального гика¹⁹.

– Не называй меня так, – шипит она, указывая на меня темно-красным ногтем. – Если ты кому-нибудь расскажешь о том, что видел, ты об этом пожалеешь, пироман.