Люди задерживаются, наблюдая с безопасного расстояния, но достаточно близко, чтобы услышать любую драму, которую они могут заполучить. Его отец знает это; он всегда осведомлен о любопытных взглядах и подслушивающих ушах.

– Моя машина не подлежит восстановлению, и не веди себя так, будто ты не знаешь, кто это сделал! Я не позволю его отцу вытащить его из этого, – он кипит. Милый мальчик, который носит галстуки в дни игр, исчез.

Наступает момент тишины, которая повисает в воздухе, как маятник, раскачиваясь взад-вперед, подбираясь все ближе к горлу Истона.

Стивен с привычной улыбкой прижимает телефон к уху, в то время как другой рукой стряхивает пыль с леттермановской куртки сына, прежде чем прижать ладонь.

– Ты позволишь мне беспокоиться о машине и о том, кто несет за это ответственность. И не смей даже думать о том, чтобы отомстить, понял? – суровым тоном предупреждает он, крепче сжимая плечо Истона.

Затем, как по щелчку, его улыбка становится искренней, когда он поворачивается к оставшейся толпе.

– К тому же, завтра вечером мы должны выиграть футбольный матч, верно? – он создает ажиотаж.

Люди хлопают и ликуют, огонь полностью потушен и о нем забыли. Здесь очень хорошо умеют прикрывать дерьмо поддельной радостью.

Моего парня догоняет его футбольная команда, и все они подхватывают его на плечи, как жертвенного ягненка, тешат его эго и разжигают в нем и без того огромный комплекс Бога.

Солнце почти полностью село, и моя форма начинает вызывать зуд. Пинта мороженого «Черри Гарсия» и повтор фильма «Шестнадцать свечей»¹⁷ зовут меня.

Я достаю свой телефон из сумочки, зная, что Роуз не приедет сюда за рулем, а моя мать на спа-процедурах, так что остается мой отец.

– Эй, что ты делаешь? – Истон подходит ко мне с усмешкой, все еще смеясь над своими друзьями, когда они подталкивают его в мою сторону.

– Ну, учитывая, что твоя машина выглядит, как попытка моей матери приготовить еду, меня нужно подвезти. Я написала отцу, чтобы он забрал меня, – я покачиваю перед ним своим телефоном и коротко улыбаюсь.

– Не возражаешь сменить тон, – говорит он. – Я думал, подружки должны утешать своих парней после трагических событий, а не вести себя как избалованные соплячки. По-моему, ты говорила мне, что придешь на вечеринку?

– Твой «Рэйндж Ровер» подожгли, а не твоя собака умерла, – отвечаю я надменным тоном. Если он хочет, чтобы я к нему так относилась, я ему это обеспечу. – Нет, Истон, я говорила тебе, что не пойду. У меня домашнее задание, и я устала.

– Детка, ну же, – скулит он, обхватывая меня за талию и притягивая к себе. – Это будет весело. Это наша последняя Хоумкаминг-вечеринка перед универом, и ты собираешься соскочить? – он водит носом вверх и вниз по моей шее.

– Это весело для тебя, – замечаю я, кладя руку ему на грудь и слегка отталкивая его от себя. – Я всегда заканчиваю тем, что убеждаюсь, доберешься ли ты до туалета, прежде чем тебя стошнит, и отвожу твою задницу домой. Сегодня я просто не заинтересована. Я напишу тебе позже?

Его хватка на мне усиливается, как у питона, готового сожрать свою добычу, а голубые глаза становятся слишком темных оттенков.

Такова истина этого места.

Каждый носит маски. Некоторые просто более заметные, чем другие.

Я ненавижу это в нем больше всего на свете. С этим труднее всего смириться.

И дело не в том, что секс длится три минуты, и не в том, что он всегда говорит о себе. Когда его отец срывается на нем, он становится худшей версией самого себя. Человеком, в которого его превратил отец.

Насколько я знаю, Стивен никогда не бьет его, но он способен контролировать его с помощью самых простых слов. Он заставляет сына чувствовать себя слабым и ниже него.

Так что, поскольку Истон отказывается противостоять отцу, он вымещает свою злость на окружающих, когда не получает желаемого, и бремя большую часть времени несу я.

– Не заинтересована? – переспрашивает он, понижая голос, чтобы другие не слышали. – Позволь мне кое-что прояснить для тебя, Сэйдж. Я квотербек футбольной команды, будущее Пондероза Спрингс. Я – звезда всеобщего внимания в этом городе, и за долю секунды я мог бы разрушить репутацию сладкой девочки, за которую ты так цепляешься. Если я хочу, чтобы мою девушку увидели со мной на вечеринке, то она пойдет, – мои коренные зубы скрежещут друг о друга, пока он продолжает трепаться. – Так почему бы тебе не сделать то, что у тебя получается лучше всего – повиснуть на моей руке, улыбаться и выглядеть хорошенькой, ладно?

Эти слова пробуждают что-то глубоко внутри меня – события, которые я прятала где-то далеко-далеко, – вытаскивая их на поверхность.

Сиди спокойно, улыбайся и выгляди хорошенькой, Сэйдж, – слышу слова на задворках своего сознания, они шепчут вдоль моей ключицы и извиваются под кожей, как черви. Меня наводняют преследующие моменты тысячами маленьких мигающих вспышек камер в моей голове, запечетлевая все те несчастные дни и ночи.

Я оглядываюсь вокруг, понимая, что не могу сделать ничего лишнего. Если я это сделаю, не сомневаюсь, что через два часа каждый будет знать, и это превратится в нечто драматичное.

Экстренные новости!

Звездный игрок Истон Синклер и Мисс Пондероза Спрингс разбежались!

Поэтому, чтобы предотвратить еще больший урон от огня сегодня, я делаю то, что умею лучше всего.

Я действую.

Улыбка, сладкая, как мед, расплывается на моем лице. Я наклоняюсь ближе к нему, химозный запах гари доносится до меня, и ласково пальцами я провожу по его груди, оставляя ладонь там.

Мое дыхание обжигает его шею, когда я прижимаюсь губами к его уху, я использую свои теннисные кроссовки, чтобы подняться на цыпочки.

Это теплые объятия, которые выглядят полными юной любви и бабочек. Я почти уверена, что слышу, как мимо проходит пара, бормочущая о том, как бесценно, что мы вместе.

– Если ты не уберешь от меня руки в ближайшие три секунды, Истон Синклер, я покажу тебе, как на самом деле выглядит разрушение чьей-то жизни. Не стоит недооценивать ущерб, который я могу нанести своей милой улыбкой.

Крайне порочная картинка, созданная нами, контрастирует с моим убийственным голосом.

Холодный.

Беспощадный.

Лишенный каких-либо эмоций, кроме недовольства.

Моя улыбка становится шире, когда он убирает руки и опускает их по бокам, прислушиваясь к моему предупреждению.

Что, на мой взгляд, является самым разумным поступком, который он совершил за весь вечер.

– Сэйдж, прости меня, – выдыхает он, не потому, что он говорит искренне, а потому, что знает, что я не блефую. Нисколько.

Приблизив к нему лицо, я быстро чмокаю его в щеку, целомудренно и прямо по делу. Точка в конце этого разговора.

Хотя мой отец еще не ответил на мое сообщение, я все равно отступаю.

– Напишу тебе позже, малыш!

Мне нужно убраться отсюда. Подальше от него. Подальше от предположений.

Несмотря на то, что мой дом находится в нескольких милях от Мэйн-Стрит, я в предвкушении прогулки.

Свежий воздух, тишина, уединение.

Прокладывая путь через город, я машу тем, кто устанавливает со мной зрительный контакт, и смотрю на то, что осталось от праздника: упавшие декорации и мусор, который исчезнет к утру.

В такие моменты, как сейчас, если вы застанете Мэйн-Стрит в подходящее время, это будет похоже на заброшенную локацию после апокалиптической войны.

Пустынная. Уединенная. Забытая.

Десятилетия назад этот город перестал быть моим домом, становясь все меньше и меньше таковым, пока не превратился в то, чем является сейчас.

Призраком.

Одиноким и с разбитым сердцем.

Призраком всего того, что могло бы быть, но никогда не будет.

Хуже всего то, что он не преследует нас, как большинство людей утверждало бы.

Он не прячется в темноте под твоей кроватью и не рисует послания на твоем запотевшем зеркале.

Он настоящий, он живой, потому что мы отказываемся отпускать его. Двигаться дальше. Забывать его.