– Похоже, у нас с тобой есть кое-что общее, – сказал Нолин. – Мой отец ненавидит нас обоих.

Сефрин сделала все возможное, чтобы монах не увидел написанных слов: прикрыла ему глаза, схватила за голову, разве что с лестницы не столкнула, но он все равно разглядел надпись: читать он, разумеется, умел. Она заставила его поклясться, что он будет молчать. Молчание в обмен на разрешение остаться. Позволить ему уйти после того, что он увидел, – слишком большой риск. К счастью, Сеймура не пришлось принуждать: узнав о ее происхождении, он был готов исполнить любое ее желание.

Затем на нее накатила слепая паника. Сефрин выбежала на улицу, остановилась и осмотрела улицу Ишим. Все вокруг уже закрывались на ночь, но люди еще набирали воду, таскали мешки и переговаривались, собравшись небольшими группами.

«За мной наблюдают?»

Она поискала глазами кого-нибудь, кто тут же отведет взгляд и юркнет в переулок, но улица выглядела так же, как и всегда.

«Окна! – пришла ей в голову мысль, и она внимательно изучила каждое окно. – Возможно, кто-то смотрит на меня, оценивает мою реакцию».

Однако никого она не увидела. Приближалась ночь, и многие окна уже были закрыты ставнями.

Появилось несколько городских стражников: простые кожаные доспехи, короткие мечи, гребни на шлемах. Увлеченные разговором, они шли мимо ее дома по ту сторону фонтана.

Кому-нибудь расскажешь – он умрет.

У нее бешено колотилось сердце, пока она обдумывала, как поступить.

«Если позову их, а за мной никто не следит, как виновный узнает об этом? – Она снова внимательно осмотрела улицу. – А вдруг это не чужак? Может, это кто-то, кого я знаю. Невероятно, но все же… зачем кому бы то ни было убивать Мику и похищать моего сына?»

Бессмыслица какая-то.

«У меня пока недостаточно сведений, чтобы что-то предпринять».

Она повторяла это про себя снова и снова, наблюдая за тем, как удаляются стражники.

Ребенок пока жив – я с тобой свяжусь.

Бросив последний взгляд на улицу, Сефрин вернулась в дом. Тщательно обыскала его – хотя уместнее было бы сказать: разнесла в пух и прах. Перевернула все шкафы и чуланы, сама не зная, что надеется найти, кроме сына, спрятанного под кроватью или в каком-нибудь укромном уголке. Она не нашла ничего – ни Нургьи, ни даже зацепки, которая могла бы указать на личность преступника.

Наконец она рухнула на кухонный пол, провела рукой по волосам и попыталась сосредоточиться. Сеймур молча наблюдал за ней из другого конца комнаты. Через несколько часов он подошел к столу, взял тряпку и ведро с водой и направился к лестнице.

Это побудило ее к действию. Вместе они привели в порядок детскую. Заметив, как у нее дрожат руки, монах сказал, что сам закончит уборку, но она отказалась. Это был ее дом. И это была кровь Мики – в этом она не сомневалась. Более того, ей отчаянно нужно было чем-то себя занять. Она была уверена, что умрет, если будет просто ждать, ничего не делая.

Кровь была повсюду, но ее оказалось меньше, чем думала Сефрин. Ужас порождало не столько ее количество, сколько площадь, которую она покрывала. Хотя Сефрин никогда не была на войне, она видела смерть и до Кендела. Она видела, как мужчину переехала телега, как женщину затоптала лошадь, а также двух человек, сорвавшихся со строительных лесов. Она даже была свидетелем нескольких казней: одного человека сварили живьем, другого четвертовали. Это случилось в далекие мрачные времена, прежде чем ей удалось добиться законодательного запрета на столь варварскую кару. Однако за все прожитые столетия она ни разу не видела ничего, что вызвало бы у нее такую тошноту, как кровь в детской.

«Как будто несчастную Мику просто разорвало в куски».

Пока они отмывали лестницу, Сефрин не могла не думать о старухе, служившей няней Нургьи. Когда-то Мика поселилась в ее доме вместе с другими нищими, которым Сефрин давала приют. В какой-то момент у нее жили шестнадцать человек, все без гроша, и ей приходилось кормить много ртов. Даже сейчас она продолжала вкладывать деньги в продовольственный фонд для тех, кто не мог найти работу. Последней она пригласила Мику – та, как и Арвис, была совершенно безнадежным случаем. С обеими было нелегко поладить, обеих было трудно понять – не говоря уже о том, чтобы испытывать к ним теплые чувства, – и ни одна из них не могла сама о себе позаботиться. Но если Арвис отказалась от жилья и питания, то Мика согласилась при условии, что в обмен на крышу над головой будет работать. Таким образом чуть больше года назад Мика и стала экономкой Сефрин. Когда родился Нургья, к этим обязанностям добавилась роль няни. Близких родственников у Мики поблизости не было. Старуха пережила весь клан ДеБрюс, за исключением нескольких человек в дальних краях, которых она периодически упоминала, называя их худшими представителями человечества. Сефрин казалось, что где-то в Рхулинии у нее есть кузина, но даже сама Мика не знала этого наверняка. По крайней мере, Сефрин не придется оповещать родственников.

Она выжала из тряпки красноватую воду и прикусила губу, пытаясь сдержать слезы. К счастью, Сефрин не нашла частей тела. Возможно, их нашел и убрал Сеймур; этого она не знала и выяснять не хотела.

«Сначала Кендел, теперь Мика, а говорят, смерть забирает по трое».

К тому времени, как они закончили уборку в детской, было уже поздно. В доме стало темно и холодно. Сеймур выплеснул ведра розоватой воды на канализационную решетку. Ночная тьма скрыла его от любопытных глаз соседей. У измученной Сефрин голова гудела от планов спасения сына. Ничего полезного. Сефрин спустилась, села на пол и застыла, словно переставший крутиться волчок. Сеймур разжег огонь в камине, нашел одеяло, усадил ее в кресло и как следует закутал.

– Все будет хорошо. Я уверен. – Слова монаха прозвучали почти убедительно.

Ребенок пока жив – я с тобой свяжусь. «Милостивая Мари, надеюсь, это правда».

Сидя у камина, она продолжала размышлять, пытаясь сосредоточиться.

Вопрос «почему?» оказался крепким орешком, который она никак не могла разгрызть. Ничего не украли. Не сломали.

«Шантаж? Все знают, что я не богата. Они думают, я обладаю властью, чтобы по-настоящему что-то изменить? Кто-то разозлился из-за того, что…»

Она вспомнила Фрилна. «Будь осторожна, дворняжка. Это ненадежная защита. Может, убийство полуфрэя и помешает мне войти в Пайр, но про причинение боли в законе ничего не сказано».

Сефрин тяжело сглотнула.

«Это он. Наверняка. Больше некому».

Она представила себе, как он убивает Нургью, и ее охватил ужас, но тут в голову пришла другая мысль.

«Нет, он не может! – В душе затеплилась надежда. – Нургья – мой сын. В нем течет кровь фрэев… – При следующей мысли надежда улетучилась. – Он ведь может заплатить кому-то, кто сделает это за него. – Она содрогнулась. – Но, может, он хочет лишь напугать меня. Он не посмеет причинить Нургье вред. О, если он это сделает…»

Ее взгляд метнулся к каминной полке, на которой висел лук, когда-то принадлежавший ее матери, Мойе.

В ночь смерти матери Сефрин с отцом много часов просидели вместе в маленькой темной комнатке. Отец, частенько бахвалившийся тем, что не раз смеялся смерти в лицо, дрожал как осиновый лист, когда смерть пришла к Мойе. И Сефрин, и Тэкчин молча сидели по обе стороны от постели Мойи, прислушиваясь к ее дыханию – сиплому звуку, с бульканьем вырывавшемуся из горла. Еще много лет после этого любой звук, похожий на предсмертные хрипы матери, бил по нервам Сефрин. Но тот звук был музыкой по сравнению с тишиной, наступившей позже. После столь долгого ожидания, казалось бы, бесконечных мучений Сефрин думала, что конец принесет облегчение. Она ошибалась. Наверное, хуже всего было то, что отец просто встал и сказал: «Все кончено. Ей даже камушек не понадобится. Она знает дорогу». Сефрин обеспокоил его тон. Как будто он ни о чем не жалел. Как будто смерть ее матери – женщины, на которой он был женат почти пятьдесят лет, – не имеет значения. Словно она просто уснула, а он увидится с ней завтра, когда та проснется.