То была худшая ночь в жизни Сефрин – до нынешней.

Сефрин сидела в кресле, закутавшись в одеяло, и молилась сонму богов, в которых раньше никогда не нуждалась. Когда наступило утро и мир вокруг стал ярче, она прокляла всходившее солнце. Новый день показался ей доказательством того, насколько слаба надежда, что похититель все-таки свяжется с ней. Она боялась принять реальность, в которой нет ее сына, так же как когда-то с трудом смирилась со смертью матери.

– Я нашел чай, – сказал Сеймур, входя в комнату с парой дымящихся чашек.

Сефрин пересела на скамью возле окна, чтобы наблюдать за улицей. В некоторых домах горел свет. Несколько храбрецов в капюшонах вышли навстречу утреннему холоду. На плечах они несли сумки или толкали перед собой телеги.

«Еще один день… для них».

Сеймур поставил одну чашку на стол, а вторую сунул ей в руки. Только убедившись, что она крепко держит ее, он разжал свою руку. Затем присел рядом и, громко прихлебывая чай, уставился в то же окно.

– Ты кого-нибудь подозреваешь?

– Не уверена, но у меня есть одна мысль. Если в ближайшее время он со мной не свяжется… – Она заставила себя не смотреть в сторону лука. Много лет она не прикасалась к нему, но навык быстро вернется. – Пойду за ним, сама отыщу этого мерзавца, если придется. У моей матери был твердый характер. Хорошо это или плохо, но я его унаследовала. Меня не остановит никакой Закон Феррола.

Сеймур кивнул.

– Думаешь, это был фрэй?

Сефрин удивило, что монах знает о Законе Феррола, но она не стала углубляться в эту тему.

– Если мой сын умрет, меня ничто не остановит. И это приведет к необратимым последствиям. Сотни лет я пыталась выстроить мост между людьми и фрэями. Доказывала, что наши народы могут жить в мире. Смерть одного из… – Она покачала головой и вздохнула. – Убийство одного из наследников именитого рода может обратить в прах надежду на примирение.

Она встала и отошла к другому окну. Народу на площади прибавилось. Сефрин приложила ладонь к стеклу.

– Он где-то там. Мой сын жив. Я должна в это верить.

«Да, он жив, – раздался голос у нее в голове. – Если не хочешь, чтобы я его убил, сделаешь все, что я скажу».

Сефрин выронила чашку – по полу разлетелись осколки.

– Ты слышал?

Сеймур перевел взгляд с осколков на нее.

– Что?

«Мне продолжать?»

– Вот это!

«Мой голос слышишь только ты. Ты предпочтешь слушать меня или болтать с этим дураком?»

Очевидно, страх отразился у нее на лице. Сеймур озадаченно уставился на нее.

– Что случилось? – спросил монах.

– Не знаю, – в ужасе ответила Сефрин. – Происходит что-то странное.

У нее колотилось сердце, она задыхалась.

«По-моему, я ясно сказал: ни с кем не говорить. Кто этот человек? Ты ему все рассказала?»

– Нет! Нет, я ничего не говорила. Клянусь!

– С кем ты разговариваешь? – спросил Сеймур.

Сефрин цыкнула на него, приложив палец к губам.

«Не лги мне. Помнишь бедняжку Мику? Позволь показать, что будет, если ослушаешься…»

– Я ничего ему не говорила! – закричала она. – Он был со мной, когда я обнаружила сообщение. Мы увидели его одновременно.

Сеймур смотрел на нее с возрастающим волнением. Затем указал на себя и одними губами произнес:

– Я?

Она кивнула.

– Ты меня слышишь? Я ничего ему не говорила. Он сам прочитал. Мы вместе вошли в комнату и…

«Ладно. Хочешь сказать, просто не повезло?»

– Да! Да.

«Что ж, давай проследим, чтобы такого больше не повторилось».

– Больше не повторится. Обещаю.

Голос звучал так близко; казалось, будто говоривший стоит рядом с ней, но слова доносились не из какого-то определенного места. Где бы она ни стояла, куда бы ни повернулась, голос звучал одинаково. И Сефрин он казался незнакомым. Явно это были не Фрилн Ронелль и не Эрил Орф.

– Зачем тебе мой сын? Каким образом ты со мной разговариваешь? Кто ты?

«Ты не имеешь права задавать вопросы – это первое правило. Я говорю тебе, что делать, а ты выполняешь. Если сделаешь всё правильно, получишь своего сына. Не сложнее клубники, верно?»

Сефрин понятия не имела, что это значит, да и значит ли вообще что-либо. Все казалось ей бессмысленным. Кто-то похитил ее ребенка, убил Мику, а теперь бесплотный голос грозит поступить так же с Сеймуром и зачем-то приплел клубнику…

«Мы с тобой совершим обмен. Я верну тебе милого малыша Нургью в обмен на рог Гилиндоры».

Сефрин все глубже погружалась в трясину безумия. Голос знал имя ее сына, что одновременно ужасало и успокаивало ее. Она едва не лишилась сознания от того, что он знал о ней что-либо, но обещание вернуть сына живым и здоровым создавало тончайшую нить, за которую она могла ухватиться.

– Я не знаю, что это.

«Музыкальный инструмент, сделанный из рога животного, очень древний. Предполагаю, Нифрон хранит его где-то в безопасном месте во дворце. Добудь его. Тогда я обменяю то, что ты хочешь получить, на то, что нужно мне. Ясно?»

– Не совсем, – сказала она. – Как я его найду? В чем тут дело? Ты убил Мику? Кто ты? Как ты со мной говоришь?

«Правило номер один, забыла? Или Мики тебе недостаточно? Нужна еще демонстрация? Могу взорвать твоего дружка. Хочешь, снова распишу твой дом в прелестный красный цвет?»

– Нет!

«Точно? Если кто-либо из вас скажет хоть слово, умрут все трое, начиная с бедного малыша Нургьи. Ты полностью доверяешь этому парню? Если нет, я о нем позабочусь».

Сефрин посмотрела на монаха, по-прежнему сидевшего на скамье у окна. Он сжимал чашку с такой силой, что побелели костяшки пальцев. Он встретился с ней взглядом, в котором застыл ужас.

– Он ничего не скажет. У него в этих краях даже знакомых нет.

«Хорошо бы, ради твоего же сына. Кстати о нем: тебе стоит знать, что я ненавижу детей и долго терпеть его не намерен. Я дам тебе немного времени, но тянуть не советую».

Сефрин ждала продолжения, но больше он ничего не сказал.

Императорский дворец стоял на высоком холме напротив Агуанона, храма фрэйского бога Феррола. Будучи одним из первых сооружений имперской столицы после Великой войны, приземистое четырехэтажное здание скорее напоминало крепость, нежели роскошную резиденцию правителя целого мира, особенно после того, как его окружила стена.

Персепликвис, величественный и прекрасный город, не нуждался в укреплениях, поскольку был построен в мирное время. Но дворец – другое дело. Однажды туда вторгся враг.

Произошло это лет через двадцать после того, как семья Сефрин покинула столицу и перебралась в Мередид, но Нолин и Брэн оставались в городе и потом всё ей рассказали. После смерти родителей Брэн преподавал искусство чтения и письма. В качестве учебного пособия он использовал «Книгу Брин», с которой его ученики делали списки. Затем, в сорок пятом году, в главном амфитеатре города поставили историческую драму о Грэндфордской битве. Знаменитое сражение, известное как поворотная точка Великой войны, изображалось под аккомпанемент флейт, лютней, полноценного хора и труппы танцоров.

«Все было неправильно, – рассказывал потом Брэн. – Ни слова о моих родителях; ни слова о поездке отца в Пердиф, или о жертве Рэйта, или о том, как Сури сотворила гиларэбривна. А роль Персефоны свели к образу заботливой супруги Нифрона – героя, отрекшегося от собственного народа ради спасения человечества!»

И Брэн решил рассказать правду. Он бродил по городу и зачитывал вслух изначальный эпос Брин о Грэндфордской битве, забравшись на груду ящиков. Потом ему приказали прекратить всё это. Приказ поступил из дворца, где, как выяснилось, финансировали и продвигали пьесу. Брэн, напротив, удвоил усилия. Он поручил своим ученикам выйти на городские площади и рассказать людям правду. Тогда сам император велел Брэну прекратить публичные выступления. Брэн вновь отказался и прилюдно дал знаменитый ответ: «Именно поэтому Брин изобрела письмо. Она написала книгу, чтобы властители не могли переписать историю в угоду своим интересам».