— Из-за меня, что ли? — вмешалась в разговор Фиса.

— Ну да... Собрались тогда у твоей избы, когда вы ушли. Шум подняли. А тятя туда и не пошел и маме не велел. А я был...

— Ну, был, и что? — заинтересовалась Фиса.— Что там обо мне говорили?

— Да всякое говорили,— не зная, как ответить, сказал Максимка.

— А что всякое?

Максимка глянул на брата, словно без его разрешения не смел говорить о Фисе. Но Тимоха одним взглядом одобрил его.

— Да так говорили, что раньше, мол, не водилось такого, чтобы кто ушел да дом бросил. Задрать бы, говорили, ей подол выше головы, завязать мочалкой да нагайками исхлестать, а потом в речку кинуть...

— А я так и далась,— улыбнулась Фиса.— Руки коротки у них стегать меня да топить! А кто же больше всех-то меня казнил?

— Домна больше всех. А Овдя — та за тебя. «Приведись, говорит, так-то, и я бы ушла. А что, говорит, ей век тут вековать да Захарку ждать? И Тимоха, говорит, не дурак. Что же он, один, что ли, в лесу жить будет? Не сробел парень, своего добился. А вы, говорит, всем миром прокараулили...»

Фиса опять засмеялась и тут же спросила:

— А десятский?

— А Кондрат все по улице бегал, тряс своей бляхой. «Я, говорит, все равно его достану, в каторгу сошлю!» А Домна ему: «Где тебе, говорит, Захаркину невесту прокараулил!» А он ей: «Не нужна, говорит, мне такая сноха, и Захару Кондратычу не нужна».

Он замолчал. Замолчала и Фиса. Тимоха, тот и слова не вставлял в беседу. Чтобы нарушить затянувшееся молчание, Максимка переменил разговор:

— Откуда у тебя, Тим, лось-то?

— Из речки я его вытащил в половодье. Теленочком был, да вот вырос, а все равно не уходит. Прижился, привык. И мы к нему привыкли. Вроде скотины. Колоть рука не поднимается. Пусть живет. Нам с ним веселее.

— Ну и пусть что хотят говорят,— подытожила Фиса.— Нет нам до них дела. Живем мы здесь как умеем, никому не мешаем. Ты при мне, и я при тебе. А больше нам ничего и не нужно.

— Ну ладно с разговорами,— сказал Тимоха.— Спать пора. Завтра по куницу пойдем.

— По куницу? — оживился Максимка.— А есть?

— Как не быть. Только ты не найдешь один-то. Места надо знать.

— Вот бы...— мечтательно произнес Максимка.— Тятя-то рад будет, и мама тоже.

— Без добычи от меня не пойдешь,— заверил Тимоха.— Фиса вот только как? — Он повернулся в ее сторону.

— А я что? — удивилась она.

— Спать-то мы в лесу будем. Путь не близкий.

— Ну и что?

— Одна-то ты как?

Фиса встала, обняла голову Тимохи, щекой провела по его волосам.

— Обо мне не тужи. Привычная я. Полжизни одна прожила. В лесу выросла. Я вас ждать буду.

— А придем,— сказал Тимоха,— я тебя на денек задержу. Баню я срубил, так поднять поможешь.

— А что не помочь? Помогу,— с готовностью согласился Максимка.— А помнишь, Тим,— вспомнил он,— мы когда снопы-то носили, в последний-то день... Ты мне тогда сказал: «Дать бы тебе по зубам...» Я и по сей день помню. А тогда я не знал, что ты в лес уходишь...

— Ладно. Спать давай,— перебил Тимоха.— На рассвете пойдем лесовать.

— Ну, спать так спать.— Максимка положил на пол отцовскую шубу, завернулся в нее и тут же заснул.

Глава пятая

С УДАЧЕЙ

Максимка с удовольствием разглядывал в ряд висевшие под потолком куньи шкурки. Осторожно снял одну из них, потряс в руке, погладил, подул.

В глазах его заблестели радостные искорки.

— Ладно мы с тобой, Тим, полесовали. Удача добрая. Тятя рад будет, и мама тоже. Дома-то я бы ни одной не добыл.

Тимоха только пришел с мороза: доделывал двери в бане. Он заложил топор в щель, сказал спокойно:

— Тебе, Максимка, домой собираться пора.

— Знаю, — согласился Максимка.— Зарымовский приказчик как бы не приехал. Успеть надо, а то голодать придется. Да и мама, поди, тужит. Больше недели я тут, с вами.

— Иди. Держать не стану. Спасибо, что баню поставить помог. Мыться негде было.

— А тебе-то, Тим, как спасибо!

— Да больно-то не спеши,— вмешалась в разговор Фиса.— Лепешек я тебе напеку на дорогу. Я скоро...

— А тебе, Тим, сколько оставить?

— Чего? — не понял Тимоха.

— Да куниц.

— А мне зачем они? Всех бери. Жаль, ружья у меня нет, а то бы...

— Верно, Тим... Дичи много тут, не то что у нас. Один ты тут, а зверь непуганый. Да вот ружья-то нет у тебя... А знаешь что, Тим?

— Что?

— Оставлю я тебе ружье. Может...

— Нельзя, Максимка,— перебил Тимоха.— Оставишь — догадаются, что у меня был. Хочешь, чтобы узнали?

— Что ты, Тим, не дай бог!

— Да и тятя обидится. Ты лучше вот что сделай: купи у приказчика новое ружье. Тяте скажешь, что для себя. Ну, первым делом, конечно, муки, соли, а если на ружье останется, купи. Только тятя сам пускай выбирает. Он-то побольше нашего понимает. Да припасу побольше купи.

— Ладно, Тим, куплю,— соглашался Максимка,— непременно куплю. А на ту осень опять к тебе приду с новым ружьем. Опять лесовать пойдем... А потом домой. И ты со мной?

— Говорю, нельзя мне пока домой-то глаза показывать. Придешь, а Кондрат шум поднимет. До волости дойдет. Зачем это?

— И то верно. Ну, уж так. А я все равно приду.

— А ты приходи. И ничего дома не говори, где был, что меня видел. Один, мол, настрелял, и все. Вот так.

— И тяте с мамой?

— И им пока не говори... Серка не бери с собой. Оставь у меня. А то узнают.

— Ладно, Тим, никому ни слова. Ты мне верь. Умру — никому не скажу...

В мешке у Максимки уже лежало немало беличьих шкурок. Вместе с ними он аккуратно положил и куньи. Фиса тем временем внесла в избу горячие лепешки.

— Дорога у тебя, Максимка, длинная. Возьми вот. Пригодятся.

— Да что так много-то? — удивился Максимка.

— Бери, бери! — настоял Тимоха.— Запас плечи не тянет. А нас теперь этим не обидишь. Мы нынче ведер двадцать картошки накопали. Крупная картошка уродилась. Луку два ведра надергали. И хлеб, видишь, свой.

— Ладно, Тим, возьму. В лесу-то, в дороге, сам знаешь...

Максимка сложил лепешки в переднюю сумку лузана, одну откусил и сунул за пазуху.

Тимоха проводил брата за овраг, протянул руку на прощанье.

— Ты поближе к болоту держись, а то заплутаешь, не дай бог,— сказал он.

— Не заплутаю, Тим, первый раз, что ли? — весело откликнулся Максимка.— А осенью жди, приду непременно!— уже на ходу крикнул Максимка и зашагал в тайгу.

Домой он шел весело и ходко. И не страшны были ночи, и сны не мешали спать. На третий день поутру он пришел в Налимашор. Лукерья, как чуяла, вышла на крыльцо, увидела сына и бросилась в избу.

— Федотушка,— дрожащим от радости голосом сказала она,— Максимушка наш идет... И собаки наши с ним. Прямо из-за рещки идет и на дом держит. Он...— Она передником закрыла глаза.— Идет... А я-то уж думала...

Торопливо перекрестившись на иконы, она снова выбежала на крыльцо. С минуту постояла, пристально глядя на речку, будто хотела убедиться, что не ошиблась, не обозналась, и, когда убедилась, что это и впрямь Максимка, спустилась с крыльца и, спотыкаясь, бросилась ему навстречу.

Федот глянул в окно, в сторону речки. Он тоже узнал сына. Но встречать его не побежал, а пересел на западню, взял в руки недоплетенный лапоть и принялся плести.

Увидев мать, Максимка ускорил шаг. По узкой тропинке, по огороду, Лукерья добежала до речки, остановилась на берегу.

— Тут не ходи! — закричала она хриплым голосом.— Подальше малость переходи! Тут Кондратов запор стоял, так, поди, лед слабый.

Максимка послушно поднялся по берегу и чуть повыше перешел речку. Лукерья со слезами бросилась к сыну, прижала его, заплакала. Радовалась, что сын вернулся. Радовалась и плакала от радости.

— Максимушка, родной, вернулся...— причитала она, всхлипывая.— Долго-то как... А я сон недобрый видела... Все ли ладно, сынок?