— Хватит, мама, плакать-то.— Максимка ласково отвел от себя голову матери.— Все ладно, мам. Не плачь.
— Дай бог, дай бог, если все ладно.
Максимка поправил ружье на плече и твердым шагом, высоко подняв голову, пошел к дому. За ним торопилась Лукерья, не спуская глаз с сына. Ей казалось, что Максимка за две недели вырос и возмужал. Будто в лес пошел он слабым мальчонкой, а пришел взрослым мужиком, настоящим бесстрашным охотником. Она не спросила у сына, с какой добычей он вернулся. Рада была, что пришел живой и здоровый. А Максимке больше всего сейчас хотелось, чтобы кто-нибудь спросил у него, удачной ли была охота.
— А тятя дома? — спросил он у матери.
— Дома, дома, Максимушка... Тебя ждет.
Федот тоже ничего не спросил. Он встретил сына молча, не поднимая головы, будто и не рад был, что сын вернулся. Молчал и Максимка. Он поставил ружье за печку, снял с плеч котомку, положил на лавку. Сел рядом с ней. Вздохнул облегченно, словно прошла вся дорожная усталость.
Лукерья тут же принялась накрывать на стол. Отец молчал по-прежнему. Молчал и Максимка, хоть и не терпелось ему похвастаться удачей. Он молча развязал котомку, не спеша вытащил кунью шкурку, разгладил на колене. Вытащил вторую... третью... десятую...
Федот исподлобья покосил глазами на сына, подумал: «С удачей, видно, вернулся», но и тут ничего не сказал, промолчал, но Максимке показалось, что всегда хмурые, серьезные, даже злые глаза отца на мгновение оживились веселыми искорками.
Промолчал и Максимка. Федот глянул на него и подумал:
«Вот и меньшой вырос. Первый раз в лес сходил, а другим человеком пришел. То разговорчивым был, а теперь, смотри, голоса не подает. Охотник настоящий. Тоже теперь скоро отделится. Одни мы с Лукошей останемся век доживать».
Он отложил лапоть в сторону и сдался: первый нарушил молчание:
— Далеко ходил?
— Далеко,— спокойно ответил Максимка,— за большое болото.— Максимка вытряхнул из котомки остатки беличьих шкурок.
Федот взял одну кунью шкурку, встряхнул ее, разгладил.
— Добрая штука,— сказал он,— давненько таких не видел. Вывелась у нас куница-то. Раньше-то, бывало, за версту не ходили. Много было такого добра. А теперь за сорок верст ходить за ней нужно.
— Еще бы настрелял,— небрежно сказал Максимка,— да припасы кончились. На заряд пороху не осталось.
— И то ладно, Максимка,— одобрительно сказал Федот.— Вижу, охотник ты. Выручил. А то бы весной голодать пришлось...
— Садись, Максимушка, подвигайся за стол,— суетилась тем временем Лукерья.— Горященького супу поешь, родной. Голодный небось, в лесу-то никто не накормит.
Очень хотелось Максимке сказать, что в самой таежной глуши Фиса кормила его ухой и картошкой, но он удержался, промолчал и солидно сел к столу.
— И ты садись, Федотушка, с Максимушкой вместе. Тоже ведь нынще не ел нищего. Каждый божий день тебя ждали, Максимушка. А я-то, дура, все глаза проплакала...
— Приказчик не приезжал? — совсем по-взрослому сдержанно спросил Максимка, поудобнее усаживаясь за столом.
— Нет,— скупо ответил Федот.— Скоро должен быть.
Глава шестая
«ЗАКОН — ТАЙГА, ЧЕРПАК — МЕРА»
Через два дня после возвращения Максимки, как раз после полудня, из леса показался обоз из четырех подвод. Ребятишки первыми узнали эту новость и помчались по деревне, весело крича возле каждого дома:
— Приказчик приехал, обоз приехал. Обоз!..
Лошади остановились у крыльца десятского. Кондрат, выставив из-за пазухи бляху, суетливо выбежал навстречу приезжим, приветливо поклонился каждому из гостей и сказал:
— Добро пожаловать, гости дорогие, милости просим, кормильцы наши! Просим милости...
С передних саней ловко соскочил высокого роста худощавый мужчина. Был он без бороды, только маленькие усики чернели над верхней губой, будто кто нечаянно провел у него под носом головешкой. На нем был овчинный полушубок, пышная беличья шапка. На маленькой голове она казалась слишком большой, как на огородном пугале. Обут был приезжий в новые белые валенки с замысловатыми красными узорами. Он размашисто подошел к Кондрату, подал ему руку:
— Как живешь, как здоров, старина?
— Да живем, на бога не сетуем,— неопределенно ответил Кондрат, слабо пожимая и чуть-чуть раскачивая руку приезжего.— Вашими молитвами живы, Силантий Никифорович. День и ночь вас ждем да вспоминаем. Милости просим...
— Знаю, что ждете,— уверенно сказал приказчик. Задрав кверху узкий подбородок, он глянул в хмурое небо, хлопнул нагайкой по голенищу, повернулся и крикнул: — Мужики, коней распрягать!
Кругом толпились ребятишки, с восхищением разглядывая коней в непривычно красивых сбруях и людей в необычных одеждах.
— Люблю детишек,— сказал Силантий Никифорович.— Своих нет, так чужих люблю.— Он достал из кармана сушеный белый крендель, разломил его на мелкие части и бросил на снег под ноги ребятам.— Ешьте да вспоминайте дядю Силантия!
Ребята чуть не в драку кинулись собирать обломки лакомства и тут же бросились врассыпную, чтобы дома похвастать полученными гостинцами и дать матерям попробовать сладкого кренделя.
— А добро ваше, Силантий Никифорович, в амбар, вот сюда, занесите.— Кондрат гостеприимно показывал руками.— Я сейчас вмиг открою. Тут уж не пропадет. Замок у меня крепкий. Второго такого во всей деревне нет.— Он глянул на окно своего дома, увидел в нем жену и крикнул: — Домна, ключ от амбара неси, поскорее!
Кондрат открыл большой амбар. Приказчик распорядился, чтобы заносили туда товары.
— Все будет цело, Силантий Никифорович,— потирая руки и не отставая от приказчика ни на шаг, уверял Кондрат.— Ни единой крошки никто не тронет. А ключ я рядом с бляхой повешу.
— Не первый год тебя знаю, старина! — весело сказал приказчик.— Мужик ты честный. Чужое не тронешь, а ключ-то от амбара мне отдай.
— Вам, вам, я и говорю, Силантий Никифорович,— заторопился Кондрат.— Зачем он мне теперь-то? Добро ваше, и ключ у хозяина должен находиться. В ваших, значит, руках. Я и говорю... А сено лошадям пусть из сарая вынесут. Для ваших лошадок заготовил, душистое, свежее...
— Добро, добро, старина,— поддакивал приказчик, прохаживаясь от дома до амбара и внимательно глядя за работой мужиков.— В долгу перед тобой не останусь, уважу. Закон — тайга, черпак — мера... Уж меня-то ты знаешь. Не впервой к тебе прикатил.
— Добрые люди до гроба не забываются,— угодливо бормотал Кондрат.— Вас, Силантий Никифорович, каждый наш мужик добрым словом всегда поминает. И бабы не хулят. Ждем вас каждый год, как праздничка...
Приказчик купца Зарымова каждую осень, как только устанавливались зимние дороги, объезжал с обозом таежные деревни, собирал у мужиков пушнину, а им взамен оставлял разные товары. В Налимашоре приказчик всегда останавливался у десятского. И каждый раз, когда появлялся обоз, вся жизнь в Налимашоре сбивалась с обычной колеи и, пока стоял приказчик в деревне, никому не было покоя. Мужики ходили из дома в дом, готовили пушнину для обмена, спорили, рассуждали о ценах. Ребятишки радовались кренделям и конфетам, которые в эту пору иногда доставались им, бабы заглядывали к соседкам в окна, подолгу шептались, делясь мечтами о будущих обновках. Но мечты мечтами, а когда начинался самый торг, почему-то так выходило, что, как ни клади, на желанные обновки все равно не хватало. И забирали у приказчика больше соль, муку да дешевые ситцы, а мужики, те припасы для охоты — больше порох да дробь.
Авдотья Евдокимовна, услышав крики ребят на улице, глянула в окошко, увидела у соседнего дома чужих лошадей, сани, приезжих людей. Она обрадовалась и, довольная, сообщила мужу:
— Заявились! Глянь-ка, Ерема, Пестерин с обозом приехал.
Еремей тоже посмотрел в окно, махнул рукой и вполголоса проговорил без радости:
— Мало нам, Овдя, нынче радости в этом обозе. Стар я стал в лес-то ходить. Да и зверя нынче нет. Разве овчины возьмет?
