Ушла куница. Максимке до слез обидно было. Когда еще встретишь в лесу такую ценную добычу! А без хорошей добычи идти домой не хотелось.

«Пойду дальше,— решил Максимка.— Пока куницу не возьму, ворочаться не буду».

К вечеру третьего дня он опять услышал яростный лай своих собак. Послушал: «Нет, не на белку. Куницу, может, нашли? Нет, и на куницу не так они лают. Не медведь ли? А может, лося остановили?» Максимка хотел бежать на голоса, но тут услышал лай чужой собаки. Прислушался — точно, чужая лает.

Он прибавил шагу, добежал до глубокого оврага, спустился в него, перепрыгнул незамерзший ручеек, на четвереньках поднялся на противоположный крутой склон и вышел на край широкой поляны. Удивительная картина предстала его глазам... На той стороне поляны под соснами и березами стояла низкая, почерневшая от дождей избушка. Недалеко от нее на взгорке чуть дымилась земляная печка. Возле избушки, прижавшись к ней, стоял лось, высоко задрав голову. Максимкины собаки кидались на него с неистовым лаем, а чужая собака, ощетинившись, яростно лаяла на его собак, отгоняя их от лося. Такого Максимке не приходилось видеть.

На лай вышел из избушки высокий старик с палкой в руке, за ним показалась женщина. Старик палкой отогнал Максимкиных собак от лося, потрепал его по шее, успокаивая, и приласкал свою собаку, что-то сказав ей.

Максимка позвал своих собак, но они не послушались: прятались за деревья, не спуская глаз с лося, и ждали, видно, когда уйдет старик и можно будет повторить нападение. Но старик и не собирался уходить. Он загнал лося в загон, а сам остался стоять у двери, широко расставив ноги и опираясь на палку. Взгляд его был устремлен на Максимку.

Максимка тоже стоял неподвижно, глядя на старика. Он не знал, что делать.

«Кто он, этот старик? — думал Максимка.— Добрый ли человек? Подойти? А как встретит? Может, сторонкой, да уйти подальше? Так ведь тоже неладно — обидишь человека. Охотник, чай, тоже. Ладно,— решил он наконец,— подойду, скажу: «С миром, с богом, дедушка...» Примет — зайду; не примет — дальше пойду. Не к нему шел, пусть себе живет, а у меня свое дело».

Он неторопливо повесил ружье на плечо и, не больно решительно, пошел на старика.

Старик как вкопанный стоял на одном месте чуть опустив голову, исподлобья глядел на пришельца и ничем не выражал своего отношения к происходящему. А женщина и вовсе ушла в избу.

Внешне старик ничем не выдавал своих чувств. Но внутри, в душе у него, все смешалось в эту минуту. По его полянке шел человек. Человек придет и уйдет. Другим людям расскажет про одинокую избушку в тайге. Покажет дорогу. Придут люди. За людьми другие люди... А это конец пусть трудной, но вольной жизни. А там, впереди, тюрьма, кандалы, каторга...

Вдруг ему что-то знакомое показалось в походке незнакомца. И шуба показалась знакомой, и белобрысый чуб, выбившийся из-под беличьей шапки. Старик поднял голову...

И тут с отчаянным лаем бросилась к незнакомцу собака. Он торопливо оглянулся, отыскивая глазами палку или другое оружие, чтобы защититься от неожиданного нападения, и вдруг на всю полянку, да чуть не на всю тайгу, крикнул радостно:

— Серко!

— Максимка, брат!..

Серко замолчал и, недоверчиво посматривая на пришельца, сделал несколько осторожных шагов.

— Серко! — снова крикнул Максимка. И тогда Серко радостно кинулся к нему, завилял хвостом, обнюхал его ноги и, упершись передними лапами ему в грудь, стал лизать ему руки, лицо.

Не веря глазам и ушам, старик побежал навстречу и крикнул радостно:

— Максимка, брат! — Схватил его огромными руками, обнял вместе с ружьем так, что у Максимки кости хрустнули, и поднял высоко над землей.— Да как же ты сюда, Максимка?!

Максимка, как ребенок, прижался к бороде старика. От радости он и слова не мог выговорить. Наконец старик ослабил объятия, ласково оттолкнул Максимку от себя, но сейчас же снова взял за плечи и пытливо посмотрел ему в лицо.

— Максимка! — снова сказал он, точно все еще не веря неожиданной радостной встрече.— Такой же, вытянулся вроде маленько да покрепче стал...

— Тим, — сказал наконец Максимка, захлебываясь от волнения,— а я знал, что ты живой...

— Да как ты сюда-то? — перебил Тимоха.

— Да вот, не узнал сразу-то,— твердил свое Максимка,— думал, старик какой. Испугался сперва-то... А сюда? Сюда за зверем подался. Нет у нас теперь ни белки, ничего. Вот и забрел.

— Как так нет? — Тимоха все еще держал брата за плечи.

— Ушла белка-то,— ответил Максимка.— Да и повыбили. Вот я и думаю: пойду подальше. Да вот к тебе и привел бог... А мама поминки по тебе справляла. Жалеет она тебя очень...

Тимоха отпустил наконец брата и спросил, чуть нахмурившись:

— Думала, совсем пропал?

— Да ведь так многие думали. В реке тебя искали и в лесу. А теперь-то все знают, что живой. Когда ты Фису... когда Фиса с тобой ушла...

— Да что же мы на снегу-то стоим? Пойдем в избу. Там наговоримся. Устал ты небось, озяб... Мороз-то нынче крепкий.

В избе было тепло, душно и дымно. Угли, ярко тлеющие посередине земляного пола, и лучина, воткнутая в щель возле окошка, еле-еле освещали черные, прокопченные дымом стены и такой же черный потолок.

Тимоха с Максимкой сидели рядом на лавке, разговаривали. Фиса, сидя на низенькой чурке у окна, меняла сгоревшие лучины.

Они только что поужинали. Фиса сварила уху, а Максимка угощал хозяев домашним хлебом и сушеной лосятиной.

А потом, как всегда у людей после долгой разлуки, пошли нескончаемые разговоры.

— Хлеб нынче в Налимашоре плохо уродился,— не спеша рассказывал Максимка.— Мы с тятей намолотили чуть побольше, чем посеяли. Еремей сказывает, что такого неурожайного года давно не было. Земли, говорит, истощали. И картошки немного уродилось. Теперь в деревне вся надежда на охотников. Добудут зверя — у зарымовского приказчика на муку променяют. Тогда ничего, тогда перезимуем. Да, может, сохатого с тятей убьем — тогда мяса будет вволю. Тятя все сам в лес собирался по перенове. Меня не пускал одного, да захворал вот... А дни-то уходят, вот и отпустил. Ну, не сразу, не надеется, видно, на меня-то. А я как пошел, решил подальше податься. У нас белки в этот год совсем мало, а куниц я и не видел. За всю дорогу одну нашли собаки, да и та ушла.

— А мама как? — слушая Максимку, спросил Тимоха.

Максимка помолчал немного, словно не мог найти слов для ответа, и вполголоса проговорил грустно:

— Так и мама не больно здоровая. Хворает часто. Бессонницей мучается. Жалуется — голова кружится. А все по дому бегает, все гоношится, как белка...— Он помолчал, задумавшись, и перевел разговор на другое: — А тятя нынче одного только лося убил. Теперь и лосей-то вроде меньше стало. На зиму барана зарезал на прошлой неделе. Телку зимовать оставили. Сена мы с тятей по речке с дальнего луга привезли да в лесу два стога поставили. Огород обкосили — тоже воза два набралось. Если телка хорошая будет, тятя Белянку резать хочет. Старая она уже. А рыжуха ожеребилась. Жеребеночек красивый, карий. Тятя говорит — хороший будет мерин. А за рекой мы нынче не сеяли: семян не хватило. Летом баню с тятей подрубили, а то нижний угол совсем подгнил, провалился. У тетки Фроси, Матвея нашего жены, сын родился. Трофимом назвали.— Максимка опять помолчал, раздумывая, о чем бы еще рассказать брату.

— А меня-то как? — спросил Тимоха.

— А чего тебя? — не понял Максим.

— Ну, соседи чего говорили, десятский? Тятя чего говорит?

— Тятя молчит, будто тебя и не было на свете. Соседям при себе слова не дает о тебе сказать. Сердится на тебя, видно, а может, жалеет. Как-то сам маме сказал: «Был бы Тимоха, не так бы жили. Руки-то у него, как у деда». И соседи тоже мало про тебя говорят. Чего говорить-то? Вот только по весне,— Максимка посмотрел на Фису,— опять стали говорить...