Сердце стучит так, что ломит под лопаткой. В больных ушах стук его отдается звенящим гулом. В глазах туман, и солнечный день меркнет. Оступишься, соскользнешь отсюда — все. Мокрую спину знобит, а в груди лихорадочный жар. Можно бы делать вид, что тянешь эту чертову лямку, а на деле передохнуть, опершись о нее. Так поступают многие, когда вовсе невмоготу. Никто не обижается: пусть переведет дух выбившийся из сил товарищ.
Даже Сергеев будто не замечает. Человек же он, хотя и из тех, о ком на Кавказе говорят: «Если бы мир горел, он бы его еще керосином полил».
С первой встречи, видно, учуял в Серго, молодцеватом, собранном, очень подвижном, в спокойном и вдумчивом, пронзительно добром взгляде его, порождающем доверие,— во всем этом наметанный глаз Сергеева определил повадки возможного вожака и любимца каторжан. С такими неписаные законы тюрьмы велят считаться.
Однако не привык Орджоникидзе работать вполсилы, выезжать на других. Несмотря ни на что, поглощен работой, даже увлечен: чем даром сидеть, лучше даром трудиться...
Помилуйте! Какое уж там увлечение? Из головы не избудешь думы о том, что власти нарочно определили тебя именно сюда, как вообще определяют революционеров-кавказцев в холодные, сырые места. Среди таких мест коронное — Шлиссельбург: здесь погибают девять из десяти кавказцев. И все-таки! Серго рубит лед, орудует багром, налегает на лямку — и тягостный, изнурительный труд, терзая, тешит, словно лихая забава. Только так. Иначе не жив человек. Иначе и не человек он. Ведь без труда недоступны ни чистота, ни радость жизни. Труд поощряет ум к действию.
Вдруг Алтунов отбросил пешню:
— Э-эх! Пропадать, так с музыкой! — кинулся на Сергеева, стоявшего у края проруби, сшиб в воду.
Сергеев цеплялся за лед, отчаянно бил руками по воде. Рядом с ним барахтался Алтунов, старался утопить. Но тулуп Сергеева вздулся спасательным кругом. Опомнившиеся конвоиры баграми выволокли и жертву и покушавшегося. Сергеева тут же — в галоп! — угнали отогреваться. Алтунова принялись топтать. Гулкие «хэк!.. хэк!..» содрогали морозный воздух, словно кто-то колол дрова.
— Они же его убьют! — Серго рванулся на выручку.
Но тут же — удар прикладом в плечо, другой — в грудь. Нет! Все равно! Лучше погибнуть, чем видеть, стерпеть... Превозмогая страх и боль, шагнул к стражникам, избивавшим Алтунова. Двое товарищей схватили за руки, с трудом удержали:
— Опомнись! И тебя измолотят, скажут: напал на конвойных...
— Всем в крепость! — командует старший конвоир.
Колонна униженных, обезличенных, оскорбленных людей растягивается по ликующе синим, и голубым, и розовым снегам. Тяжелые взгляды потрясенных, но ко всему безразличных мучеников. Тяжкая поступь огруженных цепями ног. Когда раздается команда: «Шире шаг!» — у кого-то еще находятся силы огрызнуться. Но:
— Поговори у меня!..
В камере только и разговоров, что об Алтунове, о Сергееве. Похоже, и в остальных «номерах» так же. То с одной стороны, то с другой, то снизу, то сверху слышится пение:
Вставай, поднимайся, рабочий народ...
Серго знал, начальство побаивалось революционных песен. Потому-то и затянул с таким азартом:
Слезами залит мир безбрежный,
Вся наша жизнь — тяжелый труд,
Но день настанет неизбежный...
В камеру вбежал дежурный надзиратель:
— Прекратить! По-хорошему предупреждаю!
Но все арестанты разом подхватили:
Лейся в даль, наш напев! Мчись кругом!
Над миром наше знамя реет,
И несет клич борьбы, мести гром...
Ворвались три стражника, щедро наделили подзатыльниками и зуботычинами. Но Серго злее всех кричал:
— Пока не явится начальник тюрьмы, не прекратим!
Вскоре — уже вечерело — в мятежную камеру пожаловали их сиятельство барон Зимберг. Розовощек, белокур, похож на императора Александра Первого, каким Серго представлял того по портретам. Палаш, пуговицы, генеральские погоны — все сияет и сверкает. Пение тут же прекратилось, и арестанты встали навытяжку.
Барона шлиссельбуржцы боялись и уважали. Обычно солдаты с опаской ждали: вот каторжник выкинет что-то. Каторжники знали, что их побаивались. Это возбуждало стремление покуражиться. И в то же время нравились лишь начальники, не боявшиеся арестантов. Когда они замечали, что Зимберг ходил по крепости без охраны, это приятно поражало их. Если что-то среди них назревало, то в присутствии барона никогда не прорывалось. Надеясь на это, как на верное средство укрощения страстей, барон и явился в камеру. Острыми, ощупывающими глазами без труда определил в Серго зачинщика, обратился к нему почти вкрадчиво:
— Напрасно изволите беспокоиться. Хотя вы и лишены прав состояния, государь милосерд. И мы, слуги его, радетельны. Да-с. Вы — человек идеи, готовый за нее, так сказать, на крест. Я умею это ценить. О вас мне все известно. Да-с. В январе минувшего, тысяча девятьсот двенадцатого, златоглавая Прага была осчастливлена невиданным наплывом российских большевиков. Конференция, собранная не без вашего усерднейшего содействия, возродила партию, определила направление дальнейшей работы. В Центральный Комитет, возглавляемый Ульяновым, был избран и «товарищ Серго». Самый молодой, кстати, среди всех избранников. Для проведения практической работы на территории нашего отечества в Праге было образовано Русское бюро, куда также был введен и «товарищ Серго». Прямым результатом упомянутой практической деятельности и явилось его пребывание в наших пенатах.
— Хм! Остроумно. Да, я практик, господин барон. Люблю жизнь, люблю работу.— Серго заговорил без прежней усмешки.— По-моему, Россия больше всего страдает от недостатка людей, способных делать дело. Поминутно жалуются, что у нас нет людей практических... Изобретатели и гении почти всегда при начале своего поприща — а очень часто и в конце — считались в обществе не более как дураками — это уж самое рутинное замечание, слишком всем известное...
— Прекратить большевистскую агитацию!
— Это не я, ваше сиятельство. Это Достоевский агитирует, Федор Михайлович. Вот, извольте, его роман «Идиот» — просмотрено и дозволено особой цензурой для тюремных библиотек...
— Феноменальная память! — заметил кто-то за спиной.— Три вечера всего подержал в руках...
— Идиота из меня строите! — вспылил барон, но осекся.— Бог ведает, что вы тут заучиваете... Изобретатель и гений выискался! Не много ли на себя берете, «товарищ Серго»? Хотя бы цените ту обстановку, в коей содержитесь. Наша тюрьма отвечает всем требованиям. Где еще видели тюрьму с паровым отоплением, с теплыми ватер-клозетами, с той же библиотекой, наконец?
— Бесспорно, ваше сиятельство. С вами надо бы согласиться, когда б не одна мелочь. За девятьсот седьмой — девятьсот девятый в наши комфортабельные тюрьмы поступило двадцать восемь тысяч осужденных за то, что стремились делать добро для отечества. Из них семь тысяч пятьсот казнены. А сколько вынесено вперед ногами по милости жрецов культуры, подобных Сергееву?
— Н-да-с... Тому, кто уверовал, что дважды два пять, бессмысленно втолковывать таблицу умножения! Чего добиваетесь?
— Увольнения надзирателя Сергеева.
— И только-то?! — Барон усмехнулся так, точно ему предложили отрезать правую руку.— И всего-то?!
— Но он, согласитесь, не гармонирует с вашей тюремной благодатью, с этими камерами, ватер-клозетами...
