То ли звуки гортанно-гулкой — не французской и не русской — речи настораживали, то ли Серго по традиции предков с лихвой восполнял недостаток голосовых данных избытком душевности, отдавая каждому слову, каждой ноте все, что в нем было доброе и высокое, только и девочка из Лонжюмо и товарищи слушали его почти завороженно. Старались постичь, возможно, даже постигали, вопреки языковому разделу, величаво гордую гармонию песни.
Когда он умолк, Ленин спросил, о чем он пел.
— Разве песню расскажешь? Любимую, заветную пел: «Станем, братья, достойными нашего Амирани». Амирани мы уважаем больше бога. Мама Амирани — богиня охоты, папа — деревенский кузнец. На одном плече у Амирани луна, на другом — солнце. Луна у нас — это мужчина, солнце — женщина. Амирани высокий, как Эльбрус. Глаза вот такие! Похож на добрую тучу, которая дарит дождь. Неутомимый, неуемный, как волк. Неукротимый, как барс. Могучий, как двенадцать пар буйволов. Бежит — будто обвал в горах, земле трудно.
— Вы часто повторяли слово «гамарджоба»...
— «Победа» по-нашему, Владимир Ильич. Победа! Так мы приветствуем друг друга — желаем друг другу победы. О чем я пел, спрашиваете... Тяжелым мечом, горячим сердцем Амирани побеждает дракона — вешапи, такой, знаете, голов много, все губит: колодцы, солнце, отнимает воду, огонь, свет... Амирани побеждает каджей — злых духов и их повелителя, бога, который распоряжается погодой — грозой там, и дождем, и тучами. Он, Амирани, похищает небесную деву Камари, которая была заточена в башне над морской бездной. Камари дарит людям огонь и воду. Амирани — прекрасный кузнец, учит людей ковать мечи и плуги, убивает вредные травы, помогает уродить хлеб. За непокорность и сочувствие людям главный бог приковал Амирани к скале в пещере. Орел изо дня в день клюет его печень. А верный пес лижет цепь, чтобы она перержавела. Но каждый год в четверг страстной недели кузнецы, которых приставил бог, чинят цепь. Раз в семь лет глухие камни разверзаются, можно увидеть Амирани, но увидеть может только тот, кто достоин его.
— Прометей-кавказец...— раздумчиво произнес Ленин.— Да еще Стенька Разин. Воплощение народной мечты о доброй силе, о справедливости, правде, достатке.
С треском, посвистом и воем над ними появился аэроплан.
— Вот эт-то смельчак!— Ленин, как все, запрокинул голову.— Верст за десять залетел!
— Все пятнадцать кладите до аэродрома!
Пилот склонил кожаный шлем, помахал рукой в краге.
— Вот он, Амирани нашего века...— Ленин восхищенным взглядом проводил чудо-машину, вздохнул мечтательно: — Амирани, Прометей, Стенька Разин для всех народов, для всех стран... Либкнехт вспоминал о прелюбопытнейшем разговоре с Марксом. Маркс издевался над победившей реакцией, которая воображала, будто революция в Европе задушена и не догадывалась, что естествознание подготавливает новую революцию. Маркс тогда с воодушевлением рассказывал Либкнехту, что на одной из улиц Лондона он видел выставленную модель электрической машины, которая везла поезд. Маркс тут же заметил: «Последствия этого факта не поддаются учету. Необходимым следствием экономической революции будет революция политическая». Да-с... Амирани, Прометей, Стенька Разин...— Умолк, обводя товарищей задумчивым взглядом. Встрепенулся: — Нет! Неправильно я вам сказал! Не только этот пилот, и не он в первую голову. Амирани нашего века здесь, со мной, сидят под скирдой возле Иветты.— И, довольный, засмеялся.
— Товарищ Серго! Подкандальники расстегнулись. Кандалы трут голые ноги, а ты — ноль внимания...
Шлиссельбург. Самая страшная темница империи. За принадлежность к партии Ленина, за партийную работу за рубежом и на родине Серго присужден «к трем годам каторжных работ с последующим поселением в Сибирь пожизненно».
Пожизненно...
Мороз. Ветер. Самое подходящее время для заготовки льда. Его надо много — впрок. Целые горы, укрытые от солнца опилками, соломой, землей, пролежат почти до следующей зимы. Начальство с пользой и для отечества и для себя сплавляет ледок в Питер летом — пивоварам, мороженщикам, мясникам. Только давай.
И дают! Надзиратель Сергеев, в недавнем прошлом унтер-офицер Семеновского полка, добровольно — сам вызвался — расстреливал восставших московских рабочих. Пуще всех ненавидит «образованных вумников»: однажды под пьяную руку поколотил в ресторане студентишку, а тот возьми да и окажись сыном модного питерского доктора. Папаша настрочил в газету, были неприятности.
Так что сейчас, на льду Невы, Сергеев превосходил самого себя. Страшный человек. Страшный — потому, что распоряжается тобой да еще сотней других, чинит суд и расправу. Безалаберный, взбалмошный, вздорный. Каторжане для него — кровные враги. Понятно, есть у Сергеева и определенные способности и привязанности, но достоинства его представляются как-то смутно. Необузданный, свирепый, он вваливается в камеры иной раз и среди ночи, тиранит каторжников за то, что «не так спят». Все его ненавидят и боятся, за глаза называют чумой.
Лицо у него неизменно пунцовое, набрякшее, напряженное. Любит он, кажется, только своего ангорского кота Тишку, о котором может говорить подолгу,— и тогда каторжане переводят дух, так что и они, никогда не видавшие Тишку, любят надзирателева кота. Когда тот пропал — караул! — Сергеев чуть не изувечил одного «вумника». Слава богу, Тишка скоро нашелся — и Сергеев, как прежде, ловит для него корюшку.
Особое внимание Сергеева уделено сегодня уголовному Саркису Алтунову. Алтунов — убогое, затравленное до отчаяния существо. При всем отвращении к уголовникам, Серго жалеет Алтунова. Тем более что тот немощен, хвор, едва переставляет ноги. Бубнит:
— Не хочу жить и не буду. Зачем такая жизнь, а?
Сергеев, должно быть, чувствовал настроение Алтунова, держался подальше от него. Но одновременно словно бес распалял неукротимого надзирателя. Могучий, будто назло Алтунову пышущий здоровьем и домашним довольством, Сергеев задирал его. Алтунов помалкивал, закоченевший и несчастный, долбил лед частыми, напрасными ударами. Злобно стрелял в мучителя чахоточными угольками глаз.
Изо дня в день шлиссельбургские «валеты», так зовут каторжников окрестные жители, ватажатся на льду, словно рыбаки. Громыхают кандалами возле майны, курящейся студеной испариной. Вырубают пешнями глыбы — строго прямоугольные, чтобы плотно, без продухов, улеглись в штабель. Пудов по сто пятьдесят «кубики». Их толкают баграми, сплавляют и причаливают к ближнему от крепости, наклонно сколотому краю майны, вытаскивают из воды. Так издавна принято заготавливать лед на Руси.
Принято и то, чтоб лошадьми тягать из проруби. Здесь же вместо четверки лошадей — люди. Баграми подводят негнущиеся от наледи веревки под вырубленный — на плаву — кус, охватывают: один конец веревки снизу, другой сверху, и — айда! Пристегиваются наплечными лямками к залубенелым веревкам. Две веревки — четыре конца — у каждого по дюжине каторжников — как раз четверка лошадей. Тянут. Бранятся. Помогают руками, хоть и обжигающе студены веревки — даже сквозь варежки прохватывает. Тянут резво, споро.
У Сергеева не забалуешь. Сразу отыщет, подлец, самое уязвимое место, не в плечо, не в голову даже норовит — только в зашеину. Еще хуже его брань. Вот уж истинно: рот — помойка. И тут по самому больному бьет. Близоруких называет «слеподырами». Коротышек, заик дразнит их природными бедами. Одно спасение от него — работа. Берись. Навались. Запевай «Дубинушку».
Кряхтя, оскребаясь о закраину, глыбы приподымаются, показывают исколотые пешнями грани, выбираются из проруби, катят перед собой пенистые, в ледяном крошеве волны. Па-аберегись! Успей так подпрыгнуть, так встать на каблуки котов, чтобы не замочить ноги.
Когда волна схлынет, те же каторжники волокут салазки со сверкающей на морозном солнце глыбой к берегу. Не зевай! Гляди, чтоб не упасть перед льдиной: раздавит. Каторжники — в кандалах — ухитряются бежать. Стараются держаться по снежному насту, с двух сторон ледяной колеи, отполированной до слепящего сияния. На берегу, запыхавшиеся, взмыленные, без передыху взволакивают полторастапудовую «маму» по наклонному штабелю на верхотуру. «Раз, два — взяли!.. Е-ще взяли!..» Опять выручает «Дубинушка» — только кандалы аккомпанируют да пар клубится над ватагами людей в одинаковой одежде грязного цвета.
