Надо, надо, надо...
Партия не скрывала правду от народа, не приукрашивала действительность. Говорилось прямо:
«Задержать темпы — это значит отстать. А отсталых бьют. Но мы не хотим оказаться битыми. Нет, не хотим! История старой России состояла, между прочим, в том, что ее непрерывно били за отсталость... Били и приговаривали: «Ты убогая, бессильная» — стало быть, можно бить и грабить тебя безнаказанно. Таков уж закон эксплуататоров — бить отсталых и слабых. Волчий закон капитализма. Ты отстал, ты слаб — значит, ты не прав, стало быть, тебя можно бить и порабощать. Ты могуч — значит, ты прав, стало быть, тебя надо остерегаться.
Вот почему нельзя нам больше отставать.
В прошлом у нас не было и не могло быть отечества. Но теперь, когда мы свергли капитализм, а власть у нас рабочая,— у нас есть отечество и мы будем отстаивать его независимость. Хотите ли, чтобы наше социалистическое отечество было побито и чтобы оно утеряло свою независимость? Но если этого не хотите, вы должны в кратчайший срок ликвидировать его отсталость и развить настоящие большевистские темпы в деле строительства его социалистического хозяйства. Других путей нет. Вот почему уже во время Октября стало ясно: либо смерть, либо догнать и перегнать передовые капиталистические страны.
Мы отстали от передовых стран на 50—100 лет. Мы должны пробежать это расстояние в десять лет. Либо мы сделаем это, либо нас сомнут...
Так-то, дорогие товарищи: либо мы сделаем это, либо на сомнут...
И Серго Орджоникидзе помнил об этом всегда. Надо суметь! Смочь! Успеть! Во что бы то ни стало, чего бы ни стоило — как завещал Владимир Ильич. И в ряду других неотложных дел — послезавтра надо ехать на завод, чтобы ускорить доводку нового танка, запуск его в серийное производство.
Но послезавтра у Серго случился сердечный приступ. И все же еще вечером седьмого ноября не за праздничное застолье поспешил он, а в рабочий кабинет, за рабочий стол. Собрал ведущих специалистов брони, стали и дизелей — академиков, инженеров, директоров крупнейших заводов страны. Допоздна просидели, сообща прикидывая, как бы ускорить, улучшить дело. И восьмое ноября посвятил Серго производству снарядостойкой брони, танковых двигателей, орудий. И девятое — тому же, пока не свалился, потеряв сознание.
Едва поправился — на Восьмой Чрезвычайный съезд Советов СССР. Разве можно не участвовать в нем — не принимать новую Конституцию, проект которой подготовлен потому, что в стране заложены основы социалистического общества? Разве можно не участвовать, если ты посвятил всю жизнь тому, чтобы эти основы были заложены? Разве можно не участвовать, если Гитлер и гитлеровцы утверждают, будто СССР — не государство, а лишь географическое понятие?..
Наконец-то! В путь!
Замелькали путевые будки. Заспешили телеграфные столбы, щитовые заборы вдоль полотна.
Да, много успели, еще не завершив вторую пятилетку. Много — и мало. Недавно, кажется, праздновали выпуск автозаводом в Горьком стотысячной машины. И как же не праздновать? Но что такое сто тысяч грузовиков, способных везти по полторы тонны, для такой страны, как наша?! Где следы этих ста тысяч в заснеженной пустыне, открывающейся за окном вагона?
Снега, снега, лишь изредка вспученные то запорошенными, то черноталыми грудами. Ох, до чего ж редко лежат: мало скота — поэтому мало навоза — поэтому мало хлеба — поэтому мало скота... Сказка про белого бычка! Заколдованный круг! Как разорвать? Как вырваться? И минеральных удобрений производим так мало! Сколько еще надо вложить в эти гектары магнитостроев, химстроев, тракторостроев?
Избы, хаты под соломой. Женщины с коромыслами на плечах, в сорок лет — старухи...
Переезд со шлагбаумом. Станция. Возле элеватора грузовичок. Над кабиной кумачовое полотнище: «Хлеб — родине!» Дети, женщины в цветастых платках, гармонист на мешках в кузове. Праздник.
Эх, если бы не вон тот хвост!.. Как не хочется Серго видеть очередь к заиндевелым дверям под вывеской «Продмаг», а рядом на кирпичной стене лабаза надпись мелом: «Керосина нет»! Не хочется видеть, а надо. Все должен видеть народный комиссар.
И опять степь да степь, да березовые перелески, холмистая запорошенная гладь без единого колесного следа. По самому горизонту трусит лошадка, запряженная в розвальни.
Как щемяще дорого все, что видишь! Земля родная — Урал и Сибирь, Украина и Кавказ... Поднять, отстоять, уберечь во что бы то ни стало!
Снег, снег — хлесткая поземка... Не производит страна ни нужной стали, ни нужных дизелей, а танк... Вот он, «сто одиннадцатый», который скоро назовут «тридцатьчетверкой», а потом признают лучшим танком самой большой и кровопролитной войны. В нем воплощены, слиты воедино чаяния конструкторов, рабочих и Серго, сплавлены их судьбы и судьбы миллионов людей.
Вот они, «отцы-творцы» возле своего «детища»: Кучеренко... Морозов... Главный конструктор Кошкин...
С первой встречи Серго разгадал в Кошкине натуру недюжинную, поверил в него, когда конструкторское содружество переживало срывы и провалы. Вдобавок в свое время Кошкина рекомендовал Сергей Миронович Киров, а это для Серго немало значило. Присматривал за молодым инженером, с улыбкой читал его личное дело:
«Ваше отношение к Советской власти? — Бился за нее не щадя крови. Пойду за нее на плаху... Родился 21 ноября 1898 года, а если настоящей мерой мерить, то 7 ноября семнадцатого».
Жизнью своей, работой Кошкин доказывал, что не было тут щегольства громкими словами — было лишь еще одно подтверждение справедливости ленинской мысли о том, что революция рождает таланты, которые прежде казались невозможными.
Характерный герой первых пятилеток, Михаил Ильич Кошкин вырос в полунищей семье ярославского крестьянина. С пяти лет помогал родителям на огороде, с семи — пас корову. В одиннадцать лет лишился отца и отправился на заработки в Москву, чтобы прокормить маму с меньшими детьми.
Когда Серго хотел представить детство Кошкина, невольно вспоминал чеховского Ваньку: «А вчерась мне была выволочка... А еды нету никакой... Нету никакой моей возможности...»
На всю жизнь, с мозолями, въелась в Кошкина неуемная ненависть к самодовольству и самодурству угнетателей, готовых за грош затоптать слабого, почтительно склоняющихся лишь перед силой — будь она в облике дубины или золотого червонца. Верно, оттого так яростно дрался он с ними на гражданской войне, так пламенно стремился защитить от них родину.
Еще на фронте вступил в партию. Был ранен. Потом учился в Коммунистическом университете имени Свердлова. «В порядке партийной мобилизации» пошел учиться в Ленинградский политехнический институт. Спал по три-четыре часа в сутки в тесно заставленной комнатке холодного общежития, как большинство тогдашних студентов. Ел не досыта — скудный, как в ту пору у всех, паек. Учился самозабвенно, преданно, днем и ночью, наверстывая упущенное в юности, на войне, будто гвозди вколачивал в гроб мировой буржуазии. Блестяще окончил институт. Да и как же могло быть иначе, если Михаил учился по призыву, по мобилизации «в счет партийной тысячи», по долгу совести?
Несколько директоров лучших заводов приглашали молодого инженера, гарантировали ему наивыгоднейшие условия и наибольшую зарплату, но он выбрал то, к чему давно лежала душа, о чем еще с фронта, со встречи с белогвардейскими танками, мечтал, что считал своим призванием, наиважнейшим, наинужнейшим для страны делом. Теперь Кошкин руководит группой перспективного проектирования танков и работает так, как воевал, как в институтах учился.
Одержимый и подвижник, Михаил Ильич собрал, сплотил таких же настоящих парней. Морозову — чуть за тридцать. Кучеренко — нет и тридцати. А уже знающие, опытные, умелые инженеры. Целеустремленные, убежденные в правильности и необходимости начатого. Преданные делу, влюбленные в него, ставящие интересы отечества выше всего на свете, а потому готовые работать и по восемь, и по четырнадцать часов, и по двадцать четыре часа в сутки.
