От Самуила Серго впервые узнал имена Чернышевского, Добролюбова, Салтыкова-Щедрина, слова «революционеры», «демократы». Самуил сочувствовал тем, кто «устает на работе так, что мясо от костей отходит, а живет хуже собаки». Когда он вспоминал своего отца, у Серго слезы наворачивались на глаза и кулаки сжимались. «Ну, погодите,— грозил он кому-то еще неведомому, но воплощавшему начала зла и горя,— дайте срок!..»

Случай не заставил ждать. В училище пожаловал попечитель Кавказского учебного округа сиятельный граф. Он заявил:

— Мужицкие дети, сколько их ни учи, останутся тупицами. Дворянскому сыну расти — умнеть, крестьянскому — ослеть.

И тогда крестьянский сын Самуил Буачидзе, бледный, встал, крикнул срывавшимся голосом:

— Ложь!

— Эт-то еще что за петух?! — изумился граф и повелел немедля исключить дерзкого «бунтовщика».

«Лучше умереть, чем смириться!» Серго вскочил на парту:

— Пусть исключают всех, или никого!

Того, что последовало, еще не видывали старые стены училища. Свист. Призывные выкрики. Стук — словно барабанная дробь. Заперли входную дверь, завалили ее партами, забаррикадировали лестницу на второй этаж.

Серго сорвал со стены портрет молодого царя и с воодушевлением начал топтать. Потом подскочил к окну, хватил по стеклу, крикнул стоявшим внизу учителям:

— Верните Буачидзе, не то все уйдем!

Смотритель училища отрядил для переговоров с «бунтовщиками» батюшку, но тому не отперли дверь. Серго снова потребовал:

— Пусть придет Симон Георгиевич, его впустим.

Переговоры были недолгими. Симон Георгиевич несколько успокоил ребят, пообещал уладить дело — и сдержал слово. Самуила не исключили. Никто не был наказан — даже Серго, столь непочтительно обошедшийся с портретом царя.

Потом будут в жизни Серго и революционные кружки, и демонстрации, и сражения. Но то было впервые. И впервые он с радостью понял: единение людей ради благородной цели — великая сила. Почувствовал упоительную сладость вести за собой других, идти впереди, бороться, презирая опасности, и побеждать.

Вскоре Самуил уехал в Кутаис продолжать образование в сельскохозяйственном училище. Но друга не забывал. Чуть не каждую неделю приходили от него письма, посылки. Прислал книгу Дарвина о путешествии на корабле «Бигль» вокруг света, «Записки одного молодого человека» и «Кто виноват?» Герцена.

Герцен... Через три года Самуил и Серго, ставший учеником фельдшерской школы, приедут домой на пасхальные каникулы, уйдут в горы. На тропе по свежезеленому склону Самуил остановится, обернется к Серго с важным видом:

— Можешь хранить политические тайны? — И улыбнется: — Еще бы! Не обижайся, что спросил, но за это тюрьма. В училище у нас есть один... педагог. Познакомил меня с настоящими людьми. Я вошел в кружок социал-демократов.

— Да ну? — Серго позавидует, хотя толком еще не знает, кто такие социал-демократы.

Самуил не назовет педагога, посвятившего его в социал-демократы. Лишь спустя годы Серго узнает, что им был Миха Цхакая — один из первых марксистов России, агент ленинской «Искры».

Шагая вверх по тропе, Самуил горячо и взволнованно будет говорить, что после бунта в училище многое передумал, много достойных людей повстречал:

— Не так надо драться с царем, как мы дрались! Один замечательный русский студент... Был в Сибири на каторге за политику, теперь ссылка на Кавказ. Рассказал о Герцене. Когда Герцену было столько лет, сколько нам с тобой, он с лучшим другом поднялся на самую высокую гору в Москве и перед лицом всей Москвы — понимаешь? — перед лицом поклялся посвятить себя самому дорогому и прекрасному, что есть в жизни,— борьбе за свободу и счастье. Никакие невзгоды, изгнание, гибель родных и друзей не заставили его отречься от клятвы. До последнего удара сердца остался ей верен... Вот бы и мы... Хочешь?

— Давай.

Заметно возмужавшие, не по летам развитые, телами — еще подростки, умами — уже юноши, они поднимутся на гребень, с которого видны окрестные долины, холмы, горы, касающиеся облаков.

«Кавказ подо мною...» Серго так захочет сказать, что вот оно, мы с тобой перед лицом Кавказа, перед лицом Земли, всей Вселенной, но побоится, что строгому Самуилу это покажется напыщенным, вдохнет легкий весенний воздух и молча сожмет руку друга.

Самуил ответит на его пожатие. Подумав, достанет из-за подкладки форменной тужурки тетрадь:

— Обязательно прочитай. Говорят, это написал Ульянов, брат казненного в Шлиссельбурге за подготовку покушения на царя.

Приняв такой же торжественно-глубокомысленный вид, ни о чем не спрашивая, Серго возьмет хорошо напечатанные синими чернилами листы, оглянется. Крепко держа, чтоб не вырвал ветер, переберет страницы, прочитает в конце: «...русский рабочий, поднявшись во главе всех демократических элементов, свалит абсолютизм и поведет русский пролетариат (рядом с пролетариатом всех стран) прямой дорогой открытой политической борьбы к победоносной коммунистической революции».

То будут первые ленинские слова, что дойдут до Серго.

РАБОТАЮ — ЗНАЧИТ, ЖИВУ

После побега из первой ссылки Серго выполняет задания партии в рабочем Баку. Потом сражается на стороне восставших за свободу иранцев, приезжает в Париж — к Ленину, чтобы учиться в Ленинской партийной школе. Первая русская революция подавлена, Ленин в изгнании.

— Да, революция подавлена,— говорит Ленин, встречая Серго.— Но да здравствует революция!..— И готовит бойцов для решающих битв.

1911 год. Лонжюмо, деревня под Парижем. Занятия в партийной школе похожи на деловые беседы, которыми захвачены все. Именно с тех пор Серго стал одним из самых близких товарищей Владимира Ильича. Учились много и усердно. По существу занятия продолжались и по вечерам, когда слушатели и преподаватели уходили в живописные окрестности. Серго любил подниматься на лесистый гребень и оттуда на закате, словно с родных гор, смотреть на Париж. Он чем-то напоминал Тифлис. Между Парижем и Серго лежали набухшие хлебной спелостью поля — «будто у нас, в Грузии». И среди них высилась башня когда-то, верно, славного и неприступного замка. «Ну, точь-в-точь Мцхета под Тифлисом, с ее древними соборами и монастырем». Словно из глубин души звучали любимые с детства стихи Лермонтова:

Немного лет тому назад

Там, где сливаяся шумят,

Обнявшись, будто две сестры,

Струи Арагвы и Куры...

Уносился домой, в прошлое, видел себя в облике Мцыри, оторванного от родины. Как Мцыри,

Смотрел вздыхая на восток,

Томим неясною тоской

По стороне своей родной...

И грусть подавляла его. И ярость пробуждалась такая, что жарко делалось в груди. И червячок сомнения посасывал: «Так ли? Правильно ли ты живешь, Серго? Тот ли путь избрал?»

Истомленные зноем слушатели школы не раз растягивались где-нибудь в длинной тени от скирды, купались в меланхолической Иветте. Выросший в горах, Серго не очень-то умел плавать, тем более вот так, по-волгарски, по-мужицки, замашистыми саженками. И с ревнивым задором наблюдал, как Ленин плыл вдоль берега. Зной не допекал кавказца, как других. И вода казалась ему холодноватой. Наконец он превозмог себя, разбежался и... бу-ултых животом вперед. «Ой! Больно. Брр!»

— Все просто — надо только уметь,— смеялся, отфыркиваясь, Владимир Ильич, когда Серго по-собачьи, молотя воду и брызгая, подгреб к нему, в изнеможении, в испуге и радости нащупал ногами дно.

Потом лежали на берегу, радуясь молодой силе собственных тел, живому теплу земли, запаху скошенной люцерны, становившейся сеном. Потом пели каждый свою песню — кто русскую, кто украинскую, и Серго затянул родную. Затянул так, что шедшая мимо девочка, с вязанкой сена для кроликов, остановилась.