Уже виден был дом дяди Авксентия. Огибая излучину на выезде из ущелья, Серго вдруг почувствовал, что падал. Правая нога его коснулась земли. Едва успел выдернуть ее из уже прижатого стремени, как лошадь грянулась на правый бок. Мерани надсадно хрипел, старался подняться, мотая взмыленной шеей. Бился у ног Серго — точно как бьется подстреленный фазан. Выгнув к мальчику голову, смотрел на него дивным, но уже не огневым глазом.

Все еще не желая понимать, что случилось, Серго дергал за повод. Мерани снова забился, затрепетал, хлопая крыльями седла, выбросил передние ноги, пытаясь опереться на них, но не приподнял круп и рухнул с упрекающим хрипом. Серго чувствовал, что лицо его исказилось. В отчаянии он пнул Мерани, тут же пожалел об этом, стал дергать за поводья. Однако Мерани не подавался — уткнулся в пыль и смотрел на Серго глаз в глаз, не прощая.

— Вайме! — закричал Серго.— Что я наделал!..

Слабый стон вырвался через наглухо стиснутые зубы коня — и он затих. Мальчик бросился к селению, пробежал несколько шагов,— ноги не слушались. Он упал в придорожный бурьян и заплакал.

Долго он лежал так, вздрагивая от раскатов грома, от рыданий. Вся его твердость исчезла, душа изнемогла, разум потух. «А ведь можно никому ничего не говорить,— вдруг, словно избавление, осенила мысль. И он вновь ощутил свое сердце, которое не слышал с тех пор, как пал Мерани.— Никто не знает, что коня увел я...»

Когда хлесткий дождь освежил его разгоряченную голову, он поднялся, пришел к дяде Авксентию и признался во всем.

Жизнь складывалась не из одних забав. Будь так — бессмысленно жить.

С малолетства Серго выходил на сбор винограда, таскал на плече корзину — правда, поменьше, чем у взрослых. Старался в давильнях, пас коз, гонял в ночное лошадей.

И снова настало счастье: тетя Эка отвела его в школу. Светло помнится скромное зданьице на холме возле церкви. В нем умещались всего две классные комнаты, где трое преподавателей и священник обучали шестьдесят детей. С первого дня Серго обратил на себя внимание учителей. Тете Эке они говорили:

— Шалун, но какой изобретательный!

— Способный, даровитый мальчик. Легко все усваивает. Любит и умеет слушать, сам увлекательно рассказывает. До школьного порога сорвиголова — в классе внимателен, любознателен, прилежен. Боже упаси, чтоб кому-нибудь помешал.

До чего ж интересно каждый день узнавать новое, замечательное! А все, что он узнавал, было замечательным, хоть буквы, хоть дважды два, потому что все он открывал для себя с восторгом — как бы с распростертой душой. С гордостью чувствовал, как становится сильнее. Еще вчера не мог прочесть вывеску на духане, а сегодня... А завтра и книгу прочтет!

Без конца задавал вопросы, озадачивая учителей необычной для его сверстников пытливостью, поражая памятью. Если на прошлом занятии что-то оставалось ему неясным, то уж сегодня не отстанет, пока не выведает все «до точки». Любит писать. Любит читать и слушать, когда читает первый его учитель — уважаемый батоно Виссарион. Особенно нравятся рассказы о природе, о грозных ее явлениях — извержениях вулканов, наводнениях, землетрясениях. Слушаешь, и так жутко делается, что невольно зажмуришься, и упоительно — хочется самому побороться, как те люди, что жили до тебя, что не сдались, выстояли, победили.

Больше всего увлекают мальчика история, естествознание, география. С удовольствием воображает себя то в океане, то в песках Сахары, то на Северном полюсе. Только закон божий не любит. Старается увильнуть от занятий почтенного мамао — батюшки Чумбуридзе. Но поди отвертись от закона божьего в церковно-приходской школе. Впрочем, слушая вполуха библейские легенды и притчи, можно подумать о том, например, почему у дяди Дато так много всего — и земли, и кукурузы, и денег, а у соседа, пришедшего косить траву, не хватает на рубашку для сына. Почему, когда Серго дарит мальчику свою рубашку, дядя косится настороженно, а добрейшая тетя Эка говорит: «Всех голых не оденешь, всех голодных не накормишь»?

Почему, зачем так? Разве земля, большая и прекрасная земля наша бедна? Разве люди не работают на ней, обливаясь потом? Как здорово было бы дать всем, всем, кто работает, и красивую одежду, и сладкую кукурузу, и виноград — сколько душа пожелает!

С учителями ему везло. Уважаемый батоно Виссарион был вдумчивым и опытным педагогом. Когда Серго поступил в школу, Виссарион учительствовал уже седьмой год. Но главное — он любил детей, умел незаметно для них заставить серьезно работать.

Священник, почтенный мамао Чумбуридзе, оказался весельчаком, жизнелюбом, острословом. Весьма вольно толковал библейские легенды и притчи, от чего они походили на анекдоты. С первых дней он не скрывал от Серго симпатию, одобрял за то, что смекалист, улыбчив, неленив, за то, что наделен живым разумом и наблюдательностью, прощал озорство и недостаток почтения к вере, называл не иначе как Сержан.

Однажды после занятий Серго поймал козу и на виду у товарищей важно воссел верхом. В это время из дверей показался батюшка. Необычный для Гореши всадник загородил ему дорогу, покосился на притихших мальчишек, спросил, кого больше на свете — дьяволов или ангелов.

— Если тебя, сын мой, добавить к дьяволам, их окажется больше.

Не раз отец Чумбуридзе предсказывал:

— Кто доживет — увидит, что этот маленький Сержан станет большой личностью.

Способности Сержана отметил сам надзиратель церковно-приходских школ губернии. Он предложил, чтобы одаренный мальчик продолжил образование в том учебном заведении, какое выберут родные. Они выбрали школу, где учительствовал любимец и гордость обширной семьи Симон Георгиевич Орджоникидзе.

Недруги так отзывались о нем: «Грузинский народоволец, волчий билет ему обеспечен, умрет под забором» — и строчили на него доносы. Друзья говорили: «Прогрессивный интеллигент, народный в подлинном смысле учитель». Суть всего этого пока что не очень была ясна Серго, но он уважал Симона.

Верноподданные коллеги, сторонясь и побаиваясь Симона, следили за ним. Ведь он — шутка ли?! — учит детей грузинскому языку, что строжайше запрещено их императорским величеством.

После очередного доноса попечитель Кавказского учебного округа граф Ренненкампф великодушно не прогнал Симона умирать под забором с волчьим билетом в кармане, а строжайше предупредил и перевел в Белогорское училище — неподалеку от Гореши. Но и здесь Симон не унялся. Родной край называл не иначе как Сакартвело. Как принято в Грузии, только трех человек величал без отчеств: Шота — Руставели, Илья — Чавчавадзе, Акаки — Церетели. И Серго казалось, будто все они были близкими друзьями учителя. Симон Георгиевич умело направлял его чтение: первое место классикам — Гурамишвили, Пшавеле, Казбеги, Пушкину, Грибоедову, Шевченко. И конечно, больше всех волновал Руставели. Верно, потому что стихи «Витязя в тигровой шкуре» больше всего созвучны душевному ладу Серго.

Кто друзей себе не ищет, тот враждует сам с собой...

Что раздашь — твое, что скроешь, то потеряно навек...

Смелость, счастье и победа — вот что смертным подобает!

Как-то Серго спросил Симона Георгиевича:

— Почему вас называют националистом?

— Националистом? Какая пошлость! И какая гадость! Послушай, бичо, за меня тебе ответит властитель наших дум, наш дорогой Акаки. Всегда помню его слова. Разбуди меня ночью — присягну ими. Вот они:

«Из слов Шевченко я впервые понял, как нужно любить свою родину и свой народ...» Ты слышишь, бичо? Из слов Шевченко! «Прежде всего я грузин, так как я рожден грузином, но это не означает того, чтобы я стремился построить свое счастье на несчастье другого народа. Моей мечтой является всеобщее счастье всех народов». Ты слышишь, бичо? Всех!

В училище Серго встретил Самуила Буачидзе. Сначала было одно сочувствие к нему: отец его, крестьянин соседней деревни, сидел в тюрьме за то, что заготавливал дрова для своей большой семьи в казенном лесу. Потом сдружились. Самуил много читал, интересно думал. Как Серго, он увлекался историей. Любимый его герой, Георгий Саакадзе, поднял восстание против шахского ига за свободу народа. Страдая, рассказывал Самуил о том, как после поражения Саакадзе бежал в Турцию, а там его казнили.