О златовласой Мзетунахави рассказывала и пела Катия. В сказках и песнях Мзетунахави оказывалась узницей неприступных крепостей или бывала превращена в лань, в голубя. Чтобы вызволить ее, герой совершал захватывающие подвиги, совершал благодаря мудрости, доброте, прозорливости Мзетунахави. Она загодя наделяла его солнечным зайчиком или солнечным яблочком и другими волшебными плодами, с помощью которых он пролезал в игольное ушко, выбирался сухим из воды, мокрым из огня. И в конце концов прекрасная Мзетунахави выходила за него замуж. В сказках и песнях у героя, наверно, было иное имя, но Катия неизменно называла его Серго.

Озорник и непоседа, он несколько утихал, когда появлялась Мзия. Робея, подходил к ней, приглашал разделить его радость по поводу найденной раковины или пойманной бабочки.

Однажды они набрели на диковинный камень, склонились к нему, коснулись друг друга. Ветер сорвал с Мзии косынку, едва успела подхватить. Серго увидел белую-белую шейку девочки. Она была так близко, что он различал запах козьего молока, исходивший, должно быть, от ее губ, и еще чего-то неведомого, но волнующего и влекущего. Он смотрел уже не на камень — смотрел, смотрел да и поцеловал. Мзия вздрогнула и обмерла — даже не оглянулась. Но он видел, как шея ее зардела.

А мальчишки кругом кричали отчаянно, зло, завистливо:

— Жених да невеста!

— Рыжая, богом меченная!

— Не богом — чертом!..

Мзия рванулась прочь, но он удержал ее. Она заплакала. И у него в горле запершило... Не отвел взгляд от лица Мзии: и в слезах оно было ему милее всех лиц на свете — может быть, тем более — в слезах. Он любил, любил его, и, чем пристальнее всматривался, тем сильнее любил.

Конечно, он тогда и помыслить так не мог, но почувствовал: счастье — это уверенность, что тебя любят.

Скоро жизнь разлучит его с Мзией. Но разлука ослабляет лишь слабые чувства — сильные она усиливает, подобно тому как ветер, гася свечи, раздувает пожары. Взрослея, встречаясь с Мзией во время коротких побывок дома, он, застенчивый и пылкий, будет повторять:

— Мзетунахави! Подожди меня. Дождись.

Первая любовь. Она всегда обращена к возвышенному, устремлена к нему. В ней природа блюдет свою чистоту и мудрость, потакает тому, чтобы одна половина человечества чувствовала в другой лишь добро, красоту, силу. Любовь обогащала Серго неизменным ощущением добра, красоты, силы, поднимала в собственных глазах, побуждала к молодечеству. Даже увлечение верховой ездой шло от Мзии — от стремления выказать себя перед нею мужчиной. Однажды Серго упал с лошади и ушиб ногу так, что лежал без чувств. Его подобрал сосед, смыл кровь со лба, проводил домой. Серго кусал губы, чтобы не плакать от боли,— и не плакал.

«Униженье беззащитных недостойно храбреца»,— любил повторять дядя строку из поэмы «Витязь в тигровой шкуре».

И в характере мальчика это сказывалось. Ни разу пальцем не тронул тех, кто слабее. Зато бросался на выручку малышам, если их обижали старшие ребята. Приходил домой избитый, но это его не останавливало, и на следующий день снова заступался за слабых.

Вдруг у него заболело горло. Такой жар, бред!.. Никаких врачей Гореша не знавала. День ото дня мальчику становилось хуже, едва дышал. Боялись — умрет. В спаленке его собрались родственники, ахали, судили-рядили, причитали: что делать, как быть?..

— Если бы нарыв прорвался! — помечтала Катия.

Недолго раздумывая, Серго приподнялся на постели, зажмурился, сунул палец глубоко-глубоко в горло... Тем и исцелился. И тогда же твердо решил сделаться доктором.

Повзрослев, он любил вместе с дядей ловить рыбу, ходить на охоту, стрелять зайцев, куниц, участвовать в облавах на волков. Но больше всего увлекала его верховая езда. Как-то во дворе другого дяди, Авксентия, он загляделся на красавца Мерани. Смотрел и смотрел на драгоценного коня, подрагивавшего, будто в нетерпении, в предвкушении скачки.

Не в силах отвести взгляд, Серго сунул палец за подпругу, привычно проверяя надежность седлания. Мерани покосился на дерзкого пришельца огненным глазом — недобро, вызывающе и вместе с тем как бы поощряя, приглашая. Оскалился в недоверчивой пренебрежительной улыбке, прижал ухо. Плавным и резким толчком Серго достал до кованого стремени, легко вскинул себя на скрипнувшее седло, с трудом дотянул правую ногу до другого стремени...

Мотнув длинной шеей, Мерани отобрал поводья сколько мог, понес, покачивая, седока на упругой и гибкой спине. Волнуясь и волнуя, он старался перехитрить непривычно легкого всадника — то с одной стороны, то с другой вырывал поводья.

Напрасно Серго увещевал его, и совестил, и гладил по благородно лоснившейся холке. Свежий, сухой Мерани уносил мальчика все дальше от Гореши. Уносил с удовольствием, восхищаясь и наслаждаясь неудержимостью своего бега. Вот он вскинул ногу, замахиваясь на галоп, но удила врезались в губы. Обозлясь на поводья, Мерани удивился: ну и твердая рука! Вот уж не чаял, не гадал. По-новому, уважительно ощутил легкого всадника с такой твердой рукой.

Что за счастье скакать на горячем коне по глухим каменистым тропам навстречу горному ветру! Жадно вдыхал Серго воздух, настоянный на медовых травах. Вперял взгляд в синюю беспредельность, в расплывчатые, призрачные очертания деревьев, лужаек, потоков, рушившихся с утеса на утес. И они, словно по волшебству, обозначались яснее, вырастали, неслись на него и, мелькнув, исчезали. Сделалось так легко, так привольно. Радостная, ласковая истома движения. Изнеможение тела, слившегося с телом лошади. Полное одоление тревог и сомнений. Не было ничего на свете, что бы он не забыл тогда при виде синих лесов на горах под солнцем, под небом, под ветром.

Железо узнается в ковке, добрый конь — в беге. Стороннему, верно, могло показаться, что одинокий всадник скакал без нужды и цели. Но он-то, всадник, и Мерани под ним не были сторонними — они летели за счастьем, сами были воплощением счастья. Как здорово! Одно имя лошади чего стоит! В сказках, которые любит Катия, Мерани — крылатый скакун, быстрый, как молния.

Однако судьба всегда держит в одной руке сахар, в другой соль. Счастье не столько отравляется извне, сколько носит отраву в самом себе. Спохватился: «Дядя Авксентий!.. Я свел у него коня». Осадил Мерани, погнал обратно уже не по дороге, а напрямик. Скорей! Мерани без понукания прибавил ходу.

Впереди река. Вместе с Мерани Серго еще издали увидел ее. И обоих, всадника с лошадью, охватило мимолетное сомнение. Серго подметил нерешимость, тревогу в ушах лошади. Занес руку, свободную от поводьев, чтобы ударить по крупу, но тут же понял: сомнения и тревоги напрасны — Мерани приближался к берегу, плавно сбавляя ход. И все-таки придется спешиться, иначе распаленный конь может напиться, и тогда... Тогда плохо дело. Не выпуская поводья, соскочил с седла, взял Мерани под уздцы и свел его в воду, которая была не выше колен.

Осторожно ступая, двигались наискосок против течения. Переправляясь через горные речки, нельзя смотреть на воду: может закружиться голова. Знал Серго и то, что мелкие горные речки самые коварные: где вчера был камень, сегодня яма. Не предвидел он только одно. На середине брода Мерани вырвал поводья и припал, жадно хлюпая, к воде. Серго в ярости ухватился за поводья.

Уже не было ощущения счастья — было сознание вины, непоправимости, предчувствие беды. Мерани похрипывал, покрывался пеной. Солнце скрылось в туче, разлегшейся по западной гряде гор.

В теснине стало темно и сыро. Квадаура, шурша камнями, ревела смятенно и угрожающе. Серго уже не скакал, а ехал шагом, задыхаясь от нетерпения и горя. Молился, проклинал себя, горько насмехался над собою. Опасность потерять доверие людей превращала это доверие в самое дорогое на свете. И так жаль было Мерани! Говорят, коня его же ноги воруют. Нет! Ты украл коня. Ты — вор. Ты — пустая башка. Когда молния расколола черное небо, озарив округу, ослепив одинокого всадника, он словно очнулся, приметил, что конь тяжелее дышал. Вот он споткнулся на ровной дороге...