— Рачок для цоцхали все равно что шашлык для джигита. О, цоцхали! Рыба рыб!

В предчувствии счастья, в предвкушении удачной ловли мальчик выбирается на берег. Размотана леска — волосы для нее сам бесстрашно надергал из хвоста Мерани. Насажен рачок. Поплюем... И-э-эх! Заброс. Ожидание...

Посмотри, цоцхали, какой вкусный рачок приготовлен для тебя. Да, это вам уже не те забавы, когда в засушливую пору дети перегораживали русло камнями, отводили воду в сторону и на отмели брали рыбу руками — не цоцхали, конечно, а так: усачиков-храмули, бычков-головачей, которых здесь называют орджо.

Сегодня дядя взял Серго с собой на дело, достойное мужчины. Конечно, мальчик гордится этим, хотя, по правде сказать, и не очень верит в успех. Река ему кажется мертвой. Только небо в ней живет, густо синее, близкое-близкое небо кавказского утра, а так — ни рыбешки. Вся вода насквозь, до камушка на дне, до песчинки, прозрачна. Какой тут добычи ждать? Откуда?

«Ну, приходи же, цоцхали! — молит Серго.— Приходи, форелька! Приходи!» Ему делается до усталости тоскливо: уж лучше бы ловить так, как прежде. Он чувствует, что этими мыслями обижает дядю, оглядывается. Дядя стоит посреди реки в засученных выше колен шароварах, с бамбуковым удилищем — и у него тоже не клюет. Жестами он внушает: зайди в воду, как я, иначе рыба тебя видит, кто рыбы хочет, тот и ноги мочит. Не охота заходить в холодную воду, но ради любимого дяди...

О, чудо! Тук-тук по руке. Леска дрожит, натягивается, гнет удилище. За камень зацепил? Нет, нет, нет — стучит сердце. Леска подается, напрягаясь, содрогаясь вместе с сердцем живой, натужной тяжестью. Тук-тук-тук — по руке. Тук-тук-тук — сердце.

Выпрыгнув из воды трепещущей радугой, цоцхали срывается с крючка: бу-ултых! — и нет ее. Только вода. Мертвая? Как бы не так! А где же в ней прячутся рыбы? Почему их не видно? Неоткрытый мир зовет и тянет к себе. Хочется завладеть им, постичь его. С трудом превозмогая слезы, подавив отчаяние охотника, упустившего добычу, с удесятеренной страстью мальчик продолжает ловлю. А если вон в той круговерти за камнем попытать счастья?..

Есть! И опять рыба срывается.

— Подсекай резче,— шепотом, слышным, наверное, на Казбеке, советует дядя.— Тссс!

Вновь напряжение, самозабвение. Холодная вода? Нет холодной воды. И босых ног нет. Есть только руки, ставшие удочкой.

Тук-тук!

Вот она, посланница неведомого мира — золотая рыбка. Лучезарная. Радуга в реке! Красные, черные, белые крапинки по желтым бокам. Голубая каемка. Спина буровато-зеленая. Серый прозрачный плавник усеян черными и красными пятнышками. Ты моя пеструшка!.. Упругая, сильная, рвется из рук. Оранжевый глаз молит злобно и скорбно: пощади, отпусти. Но даже если бы мальчику предложили сейчас такое сокровище, как велосипед, не разжал бы ладонь.

Говорят, новичкам бог помогает. И сейчас, видать, Серго — не исключение, ловит и ловит. А у дяди не клюет, хоть тресни. И чем больше племянник ловит, тем завистливее топорщатся чудесные дядины усы. Не выдержав, он откидывает удилище на берег:

— Испробуем старый солдатский способ.— Как был, в закатанных штанах и рубашке, ныряет туда, где за большущим камнем река пенится, кипит. Серго боялся подойти к водопаду, а дядя...

Наконец он выныривает. Отфыркивается. Мотает головой. Старается прежде всего вытряхнуть воду из богатырских — фамильная гордость — усов. Где ж его руки? Как-то странно, прихрамывая, припадая на один бок, выбирается к берегу.

— Ушибся? — участливо переживает Серго.

В ответ дядя поднимает руки: в каждой по большой форели. Ну и ну! И под коленкой зажата рыбина. И еще одна — под мышкой.

Дядя Дато воевал, когда Серго и на свете еще не было. И не просто воевал — герой, георгиевский кавалер. Веселиться любит не меньше других, а работает, пожалуй, побольше. Неутомимый, неуемный плясун, гуляка, ни одна свадьба в Гореше без него не обойдется. А рассказчик!.. Как начнет про сражения под Плевной, на Шипке,— до утра слушал бы и слушал, если б тетя Эка не прогоняла спать. Дядя научил Серго не бояться стрелять из охотничьего ружья, больно отдающего в плечо. Научил скакать верхом в седле и без седла. Когда тетя Эка не отпускает с ним на очередное молодечество, Дато с улыбкой урезонивает ее:

— Мужчина должен быть сильным и храбрым.

И она непременно сдается...

Наполнив ведро форелью, они стоят друг против друга у края искрящей, поющей воды. Дядя отжимает одежду, хлопает Серго по плечу так, что Серго едва с ног не валится. Но сам хлопает дядю. Дядя пошатывается, будто ему очень больно. Вместе они смеются. И кажется, словно в песне, горы ходуном ходят.

Счастье... Квадаура, несущая воду горных родников сквозь ущелье, поросшее буком, каштаном. Холмы, украшенные кукурузой и виноградом.

Родная Гореша. Простор. Приволье. Один дом от другого за версту, а то и за две. Среди них — вот он! — дом Константина Николаевича Орджоникидзе, известного односельчанам как Котэ-дворянин. По этому поводу дядя Дато постоянно шутит:

— У нас из трех жителей пятеро — князья, и всем кушать нечего.

Кукурузы с «владений» Котэ едва хватает до нового года. Чтобы кормить семью, он уходит на заработки — возит на быках руду из Чиатур. «Поместье» унаследовал в начале тысяча восемьсот восьмидесятых годов и женился на столь же благородной и — увы! — столь же нищей Евпраксии Григорьевне Тавзарашвили.

В тысяча восемьсот восемьдесят втором Евпраксия осчастливила его первенцем — Павлом, или Папулией, а в октябре тысяча восемьсот восемьдесят шестого года подарила Григория, крещенного в честь деда. Однако родня называет мальчика Серго. Так повелела бабушка: никакой он не Григорий, а Серго.

С мамой удалось ему прожить всего полтора месяца. Грустны семейные предания: когда умирала Евпраксия, она подозвала к себе сестру Эку и сказала: «Поручаю тебе своего маленького мальчика. Ты должна его воспитать. Знаю, что тебе будет трудно, но у тебя есть дочь Катия. Она девочка большая и поможет...»

Взяв осиротевшего младенца, Эка подыскала ему кормилицу. Когда у той пропало молоко, выпаивала коровьим. Катия нянчила малыша, случалось, с утра до ночи не спускала с рук, баюкала, напевала колыбельные. Потом Катия играла и резвилась с ним, тешила его сказками о прекрасных царевнах и богатырях, песнями, стихами о великом и бесстрашном Амирани, добром к людям, непокорном злым богам, водила в лес по ягоды, по орехи, по грибы. Серго вырастал крепышом, здоровяком и, как ей казалось, красавцем. Особенно хороши были его пышные золотистые кудри.

Через год после смерти мамы отец женился на тетеньке Деспине. Серго бегал к отцу и мачехе поиграть с Папулией. Мачеха... Верно, это не очень-то подходило к тетеньке Деспине. Она относилась к Серго, как к своим детям. Всегда встречала его улыбкой, вниманием, лаской. И он неизменно отвечал любовью на любовь. Воспитываемый добром, окруженный добром, он и сам рос добрым. Даже когда умер отец и Серго стал круглым сиротой, сердце его не ожесточилось, он, быть может, не так остро ощущал собственное сиротство. И дядя Дато и тетя Эка по-прежнему берегли его, заботились о нем, ничем не отличая от своих кровных Тарасия с Катией.

Кавказ. Родной Кавказ... Меж гордых гор, мятежно буйных рек, неприступных лесов Серго рос жизнелюбивым и общительным. С утра до вечера из двора Дато Орджоникидзе доносился детский смех, а то и крики спорщиков: мальчишки со всей Гореши хотели играть в лапту только на той стороне, где Серго. Когда надоедал мяч, вскакивали на коней, которыми с успехом служили фундуковые палочки.

Игра «в лошадки» часто оканчивалась слезами: кто-нибудь из лихих всадников расшибал нос. И тогда Серго первым бросался его утешать. Если же сам Серго падал, то старался поскорее подняться, смущенно оглядывался, как ни в чем не бывало снова «седлал коня», и уж, конечно, никто никогда не видел его ревевшим.

Верно, и потому, что рядом была Мзия — зеленоглазая, огненнокудрая, милая. Даже имя ее рождало очарование. «Мзе» — по-грузински «солнце». И порою Серго воображал, будто с ним играла сказочная красавица Мзетунахави, появляющаяся на свет из цветов розы.